Иртэ буран, кичтэ буран,
Мамык шэленне уран.
Кийгэн киiмiннi курсэмдэ,
Яным багырем,
Yзен кургэндэй булам.
Тимер шана карны яра.
Бу юрэгем бик яна,
Бу юрэгем тiлiп жанып,
Багырым, суйгэнiм ятка кала.

Утром буран, вечером буран.
Надень пуховую шаль.
Увижу одежды, что ты надевала -
Словно тебя увижу, душа моя.
Железные сани снег прорезают,
Сердце мое горит,
Сердце мое так страдает,
Что будет грешно,
Если выдаст себя.
Татарская народная песня.

В Семипалатной стояли жестокие морозы, погибли люди, застигнутые в пути. Замерзали на улицах воробьи, сороки и голуби.
Шесть часов утра. Булат несколько раз просыпался за ночь. Дул сильный северный ветер - буран. Он завывал в дымоходах печей пугающими звериными голосами.
Булат надел на себя неблюйчатую ягу (яргак) - длинную шубу до пят с четырехугольным откидным воротником. Тулуп из меха олененка, подбитый снизу гагарьим пухом когда-то был куплен за дорогую цену на тобольском базаре. Русский купец, словоохотливый и мудрый, толково разъяснил ему, какие бывают яги:
- Бывает конская яга. Кайсаки сами выделывают жеребячью кожу и шьют из нее ягу, подбивают верблюжьим или лебяжьим пухом. Но коневина супротив юфти текуча, легче промокает, пропускает воду. Хороши козлиные яргаки, мехом внутрь, а сверху подбитые пухом, также кайсаки на них умельцы.
- Самые дорогие яги из гагарьих шеек, - продолжал рыжебородый купец, - бабы охочи до них, да сейчас таких у меня нет. А вот хороша яга из неблюя, полугодовалого олененка, или пыжика - олененка моложе неблюя. Шкура у него мягкая, пушистая, за что и прозвали пыжиком. А если ж неблюйчатая или пыжиковая яга, да к тому ж подбита гагарьим пухом, то носить не сносить, да мерзнуться в жисть не придется! Всегда меня добрым словом поминать станешь! - И через некоторое время, когда Булат остановил свой выбор на пятнистой и светлой яге, купец добродушно продолжал: - С обновочкой! Дай Бог носить, носить не изнашивать! Как говорится, лучше нас найдете - забудете, хуже нас найдете - помянете!
Так оно и случилось: каждый раз, надевая яргак, Булат вспоминает того купца. Обычно Булат брал тулуп только в лютую погоду, в дорогу, когда выезжал на санях. Сегодня трескучий мороз и северный буран заставили его надеть яргак.
Он вышел во двор посмотреть на крышу, на дрова, сложенные под навесом. С трудом открыл входную дверь. Порыв ветра ударил снегом в прихожую. Идти было трудно. Отвороты темных валенок на коленях пришлось поднять, иначе занесенный во двор снег, лежавший сугробами, попадал вовнутрь валенок и тут же таял, покалывая ногу.
Булат туже натянул на голову казахский малахай (тумак) из лисьего меха. Несмотря на сильный ветер, надо было открыть ставни окон. Ставни открывались всегда ровно в шесть утра, в любую погоду. Булат сам раздвигал деревянные створки. Бисмилла иррахмани иррахим - все идет по намеченному свыше порядку - начинается новый трудовой день!
В татарских домах много окон. Большая часть окон выходит на улицу. Если в доме живет трудолюбивая семья, то они откроются с раннего утра. Если сони и лежебоки, то ставни будут еще долго закрыты. Ставни, наглухо закрытые на весь день, встревожат соседей - что-то неладное произошло в доме. Кто-то заболел или того хуже - умер.
Осмотрев двор, Булат остался доволен. Крыша устояла, навес тоже.
Поленницы дров, сложенные Булатом, стояли в том же порядке.
Порядок укладки поленьев передавался от отца к сыну и представлял как бы некую, переходящую от поколения к поколению, реликвию. Поленница из больших дров - для обогрева комнат, кипячения воды, варки мяса и супов. Поленница дров потоньше - для выпечки булочек, хлеба, бэлеш - пирогов. И самые тонкие поленья - для обжаривания на масле - лепешек, туш (чак-чака), баурсаков и хвороста.
Мастерству колки дров и складыванию их в определенном порядке мальчики обучались с малых лет. Ствол дерева пилили на чурки. Большие чурки кололи - шоин балта - тяжелым чугунным топором большого размера. Дальше поленья измельчались с помощью ай балта - топора поменьше и легче весом. И еще - умелый дровокол никогда не засорит щепками двор!
Булат заглянул в сарай - кони, напуганные бураном, сбились в кучи и поникли головами. Слышен только храп, да бьется пар из ноздрей.
Наконец зажегся свет в угловом помещении, где проживал слуга Булата - Жапек. Жапек - сын Байжигита жил с семьей - молодой женой и ребенком. Он любил поспать, что совсем не нравилось Булату.
- Буран что-то не утихает,- сказал сонный Жапек, немного наклонив голову. Это было приветствие.
- Как спал? - спросил Булат.
- Хорошо. Пойду, гляну на лошадей, - сказал виновато Жапек, направляясь в сарай.
- Неплохой парень. Вот только бы меньше спал да научился аккуратно колоть дрова! - подумал Булат о Жапеке. Сын Байжигита, тамыра Булата, - Жапек был медлителен и основателен.
Высокий, светлолицый, Булат имел особое влияние на окружающих. Темные волосы он всегда сбривал наголо, согласно исламским правилам. Смородиновые с живым блеском глаза светились, излучая теплоту и демонстрируя любовь к жизни. Уверенный и степенный, он привык к тому, что люди при встрече расступались, кланялись и уступали ему дорогу. Одна хорошая черта выделяла его - не кичился богатством. С простыми людьми вел себя по-деловому, не выделяя разницы в происхождении. Казалось, он легко относился к жизни. Лицо постоянно озаряла улыбка, которая свидетельствовала о том, что он удачлив, остроумен и критически относится к превратностям судьбы. В свои пятьдесят лет он выглядел моложаво.
Торговля, отнимая большую часть времени, не мешала Булату вести домашнее хозяйство. Он хорошо знал кузнечное дело и знал толк в дереве. Так было заведено у них в семье.
Булат подошел к строящемуся дому. Осенью сделали погреб и закончили помещение первого этажа из жженого кирпича. Летом предстоит завершить строительство дома. Оранжевые очищенные сосновые бревна были аккуратно сложены у стены. Перед укладкой дома их обрабатывают специальным дегтевым составом. Свежесрубленные стволы сосен, с корявой оранжево-коричневой в бурых пятнах корой только обрабатывались. Булат прошел к этим бревнам, наклонился, поднял сосновый чурбак.
Булат прижал его двумя руками к носу, вдыхая свежий аромат. Дерево - это основной строительный материал для дома, для изготовления плота, лодки, инструментов и домашней посуды. Булат умело, с увлечением мастерил кухонную посуду - ложки, поварешки, тарелки и тостаганы, большие чаши, коромысла, а также музыкальные инструменты. Еще будучи мальчиком, он помогал деду, а потом отцу. Главное, а это он помнил с детства, нужно было знать, какие породы деревьев можно использовать. Особенно это касалось кухонной посуды. Пользуясь посудой незнакомой древесины, можно навредить себе. Для посуды хороши - тополь, сосна, ветла.
Женился Булат поздно. Жену привез из Казани. Знатному татарину жениться непросто. Где он сможет познакомиться с девушкой его сословия? Все девушки сидят дома, занимаются рукоделием. Так заведено исстари! Если же выходят в гости, то встречаются за столом женщины только с женщинами, а мужчины с мужчинами. Согласно поговорке - татарскую женщину или девушку не увидишь, только услышишь: пройдет мимо парня, прикрытая шалью, звеня серьгами и браслетами.
Такое мнение бытовало среди татарских мужчин. Ходили парни кругами вокруг дома девушки в надежде, что выглянет она когда-нибудь из окна. Даже песня была сложена:

Тэрэзэсе, тэрэзэсе!
Кутэрелми пэрдэсе!
Тэрэзэсен ашып куйды,
Бер рахимле бэндэсе!

Ой, окошко, ой, окошко!
Занавешено навек!
Распахнул его широко
Некий добрый человек!

Намного проще было знакомиться с девушками из казахских аулов. Казашки не закрывают лиц. Могут свободно улыбаться и разговаривать с мужчинами. А на лицо все казашки румяные, здоровые. Все потому, что большую часть времени проводят на чистом воздухе.
После мороза домашнее тепло казалось уютнее. На кухне копошилась Турсун-Гайша - жена Жапека. Она готовила утренний завтрак, подавала к столу жена Булата - Хусни-Мастюра.
Булат взглянул на печь и, как всегда он это делал, - на самый нижний кирпич в центре очага. Привычка - смотреть, на месте ли кирпич,- появилась с тех пор, как при строительстве дома он замуровал под печь золотые монеты с изображением Петра Первого. Опасное время вынудило так сделать. Никого в тайну не посвящал.
Но однажды Булат сказал жене и старшему сыну:
- Мастюра, Карим! Если со мной что-нибудь случится (астахфирулла! тэубэ! - не приведи Господь!), то помните, что при разборке этого дома должен присутствовать кто-то из близких. Я спрятал здесь золото! Точное место скажу позже.
Дом, хоть и небольшой с виду, но был построен прочно. Ломать печь и доставать золото пока не имело надобности. Так и проходило время.
- Это самый легкий наш завтрак - куймак, - Хусни-Мастюра показывала Турсун-Гайше способ приготовления оладий.
- Как видно, сегодня не будет торгов, - сказал Булат, взглянув в сторону менового двора на острове. Теперь, когда Иртыш и его приток покрылись льдом, люди из военной крепости и окрестностей добирались на меновой двор на санях, огибая проруби в реке. Сегодня из-за жестокого мороза людей на улице не было. Приезжие бухарские, ташкентские и кашгарские купцы боялись студеной погоды.
- Посижу дома с детьми, - сказал Булат Хусни-Мастюре, готовившей обед. Хусни-Мастюра прошла в комнату слуг, чтобы оттуда спуститься в подвал, где хранились продукты. Огромные куски льда лежали там, создавая холод. Чтобы лед долго не таял, сверху посыпали песком.
Когда Хусни-Мастюра поднималась наверх, то глянула в окно. Ее внимание приковала стая ворон, неизвестно откуда прилетевшая. Вороны, а их было около сорока, одновременно сели на забор дома, покаркали и тут же улетели прочь. Хусни-Мастюра вздрогнула.
- Уй, Алла! - вскрикнула она. "Не к добру", - следом промелькнула тревожная мысль.
Но заглянув в комнату, успокоилась. Булат, удобно обложенный подушками, сидел на ковре и рассказывал детям истории. Будучи от природы основательным, он любил точность и порядок, потому и рассказы свои начинал издалека.
- Булгары - наши праотцы. В наши дни только у казахов сохранились булгарские и древние татарские имена - а также само слово, булгар, что означает у них - тонко выделанная кожа. Казахи поют, (а песне более семисот лет):

Аягыма кийгенiм булгары етik, саулемай
Табанымнан барадау ызгар отiп, саулемай
Жаксы болсан келерсiн судан отiп, саулемай
Жаман болсан кетерсiн суга кетiп, саулемай!

На ногах булгарские сапожки, светик мой,
Стынут от мороза мои ножки, светик мой.
Если мил, то реку перейдешь, светик мой!
А немил - уйдешь под воду, светик мой!

- Семьсот лет? - удивился Карим.
Булат встал, подошел к столу, на котором стояла деревянная шкатулка. Он бережно достал металлическую игрушку, изображавшую верблюда.
- Как вы думаете, что это? - спросил он ребят.
- Игрушка, - ответил десятилетний Карим.
- Нет, это замок на дверь, ему пятьсот лет, - сказал, улыбаясь, Булат.
- Правда?! - в глазах Карима и девочек были удивление и восторг. Пятьсот лет и семьсот лет казались им неисчислимым временем.
- А вот вам ключи! Попробуйте открыть замок, - Булат передал детям три длинных больших ключа и стал наблюдать. Первым взял замок Карим, он был старшим, девочки безропотно молчали, но в глазах и в движениях их читалось нетерпение. Карим долго крутил замок, пытаясь всунуть ключ в скважину, но напрасно. Затем он неохотно передал устройство сестренке Джихэнэ-Фруз. Джихэнэ-Фруз и Джихэн-Бикэ только подержали в руках замок. Неприлично показывать свое умение после неудачи старшего брата.
- Да, тут не так просто, - Булат взял замок из рук Джихэн-Бикэ. - Эта замочная скважина ложная, для отвода глаз. Нужно сделать вот так - Булат повернул изображение верблюда и ввернул ключ, так что замок раздвоился, но еще не поддавался. Затем используя один за другим еще два ключа, Булат открыл замок.
- Теперь повторите за мной. Повторить сложно. Настолько мудреный замок. Вот были древние мастера!- сказал Булат с гордостью. - А торговлей заниматься булгарам сам Бог велел, так как жили в удобном для этого месте, на великой реке Ак Идэл.
Отметив удовлетворение и интерес во взглядах детей, Булат продолжал:
- Но пришло горе к булгарам. Аксак Тимур разорил и сжег дотла все города, - тут на лицах сына и дочерей появилась тень озабоченности. Дети проникновенно слушали его рассказы. Булат продолжал: - Тогда Алтун-бек и Алим-бек - сыновья Абдуллы-хана - булгарского правителя, пошли к верховьям Ак Идэл, и построили новый город - Казань. Так появилось Казанское ханство… Да, история татар длиннее длин рек, на которых они жили…
- За ними следовали следующие казанские ханы - Махмуд-хан, Мамтяк-хан, Халил-хан, Ибрагим-хан, Мухаммед-Амин-хан, Мамук-хан, Абдул-Латиф-хан, - тут Булат сделал многозначительную паузу, и затем продолжил - Сахиб-Гирей-хан, Сафа-Гирей-хан, Шейх-Али-хан, Утамыш-хан, наконец Ядикэр-хан.
Булат серьезно взглянул на сына.
- Карим, ты должен заучить их имена наизусть! - сказал Булат строгим голосом. Сын, Мухаммед-Карим , кивнул в знак согласия.
- А мы? - спросила младшая Джихэн-Бикэ.
- Молчи! - сказала ей Джихэнэ-Фруз, потянув за рукав платья. Она понимала, что отца нельзя переспрашивать. Но отец почему-то рассмеялся и сказал, обращаясь к обеим дочерям:
- Вы тоже должны заучить их имена. - Немного помолчав, он продолжал:
- Я сам родился в Казани. На реках Ак Идэл и Сары Идэл прошло мое детство. Когда подрос, мой отец построил дом в Тобольске, на реке Тобол. Там я прожил пять лет. А затем переселился сюда, на Иртыш. Сколько рек - Ак Идэл, Сары Идэл, Тобол, Иртыш… Когда мы приехали сюда с русской военной экспедицией, здесь были только развалины старинных калмыцких монастырей, а кругом лес. Военные строили крепость… Шесть русских купцов и я, седьмой, построили здесь семь палат.
Булат задумался, затем продолжил:
- В Казани остались у меня три сестры - Маги-Адиба, Шами-Галия и Биби-Халида. А также есть у меня младший брат - Бек-Булат. Он ровесник тебе - Карим! Его мать, Биби-Камар, чуть старше меня. Жив еще ваш дед - Исмагил. Ему, Алла буюрса, (Бог даст) будет восемьдесят лет, еще крепкий старик, Аллага шукур! (Благодарность Всевышнему!) Наше семя крепкое. Мы живем долго, так как трудолюбивые и не боимся никакой работы! Бисмилла иррахмани иррахим! В последний мой приезд отец говорил мне: "Симийгэ барам, нимирэлэрни курэм дип уйлагам. Эли, Алла буюрса, Симийнi курэрмиз! ( В Симий, думал, съезжу, внуков повидаю. Еще Бог даст, повидаем Симий!)
Дети любили отца, но Булат так редко бывал дома. Вдруг отец неожиданно крикнул матери:
- Мастюра, готовьте пельмени в дорогу, через пять дней поедем в Ирбит.
- "Вороны! Вот она нехорошая весть!" - вздрогнула Хусни-Мастюра.
Карим расстроился, теперь отец уедет надолго. А вот девочки обрадовались.
- А что ты мне привезешь оттуда? - спросила младшая Джихэн-Бикэ. Старшая Джихэнэ-Фруз напряглась и хотела одернуть младшую, но не стала. Отец не замечал, как вольно ведет себя младшая сестренка. Даже наоборот, он смеялся и радовался ее глупостям.
- Хочу красивое красное платье из парчи (кызыл мирра кулмэгi) и красные ичиги с золотыми узорами! - сказала кокетливо Джихэн-Бикэ.
- Ух, ты! У мамы твоей нет такого платья! Ну, хорошо, если встречу, то куплю! А тебе? - Булат обратился к старшей.
- Что вы сами решите купить, то и купите, - сказала скромно Джихэнэ-Фруз, потупив взор. Так ее учила мать. Но потом не выдержала: - Маленькое золотое зеркальце с узорами и золотую расческу.
- Ну, хорошо! И все? - спросил отец, удивляясь, как заметно выросла старшая дочь.
Сообщение отца о поездке на Ирбитскую ярмарку нарушило спокойствие в доме. Теперь все бегали и суетились - готовили Булата в дорогу. К вечеру вся семья, включая Булата и детей, сидели за столом и лепили пельмени. За этим занятием Булат обычно рассказывал о своих поездках в Ирбит.
- Ырбыт, Ырбыт, ул ни? (Ирбит, Ирбит, что это такое?) - спросила непосредственная Джихэн-Бикэ, сложив ладошки вверх и тряся ими. Так она требовала точного объяснения.
- Все домашние хотели бы увидеть, даже мама не видела. Это город. Туда ездят только мужчины. Я вырасту и поеду туда и привезу тебе все, что ты захочешь, - сказал серьезно Карим.
- И мне привезешь? - Джихэнэ-Фруз покраснела. Ей всегда было сложно заговорить.
- И тебе тоже. Парчовые колпаки, вышитые золотом. Желтые, красные и зеленые туфли, обшитые золотом и серебром, - сказал Карим.
- А мэржан (коралловые бусы) привезешь? А серьги? - спросила Джихэн-Бикэ.
- И мэржан, и серьги, и все-все-все! - так отвечал девочкам Карим. Этот разговор обычно тянулся долго. Девочки перечисляли товары, а Карим им утвердительно отвечал.
- Да вы больше меня знаете про товар, - удивлялся осведомленности своих детей Булат и поглядывал уважительно на жену, которая в длинные зимние вечера просвещала детей.
Слепленные пельмени выставили в сени, где они тут же заледенели. Булат брал в дорогу целый мешок замороженных пельменей. Удобно готовить в дороге.
Вскоре Булат уехал. Товар везли на пяти грузовых санях, в каждые были впряжены двенадцать лошадей. С ним поехали и другие купцы.

Прошло больше двух с половиной лун. Хусни-Мастюра волновалась. Он должен был вернуться домой.
- "Вдруг ограбили и убили…Много случаев было, когда нападали на караваны и казахи, и башкиры…и другие разбойники. Может, уехал из Ирбита в Казань и Москву или в Троицк…Неспроста прилетали вороны," - тревожные мысли преследовали Хусни-Мастюру. Она каждый вечер раскладывала для гадания сорок один боб.
- Ну как, едет эткей? - спрашивала маленькая Джихэн-Бикэ, а Карим молча с тревогой наблюдал за гаданием.
- Куисканы… лэпелдэп тур… килялми. (Хочет вернуться, но колеблется), - отвечала неопределенно мать.
Через три с половиной луны, когда стояли жестокие морозы, Хусни-Мастюра услышала знакомый серебряный перезвон колокольчиков. На этот раз у ней не было сомнения, она подбежала к окну, у ворот остановились сани, запряженные лошадьми в четыре ряда по три. Радостная и счастливая она подбежала к печи, чтобы поставить чай и на скорую руку приготовить горячее.
В дверь вошел Гэбдулла. Его лицо полностью было покрыто инеем - волосы, брови, ресницы. Гэбдулла потер посиневшими от мороза руками обросшую и заледенелую бороду. Из-под пушистых белых ресниц смотрели грустные синие глаза. Обрадованная Хусни-Мастюра, полуприкрыв лицо, выбежала на улицу, но Булата не было видно.
- Где мой господин? - спросила Хусни-Мастюра приказчика. За ней забежал в дом полураздетый Карим.
- Он скоро приедет, - Гэбдулла виновато переминал в руке белую шапку из шкуры волка-сибиряка (сыбыр ак каскыр тумагы), затем опустил глаза.
- Почему вы разделились? Ведь это опасно! - нервничала Хусни-Мастюра.
Прошла еще одна луна. Хусни-Мастюра каждый день выглядывала в окно или выходила на высокий берег реки, здесь хорошо проглядывалась дорога от крепости.
Однажды, когда лед на Иртыше тронулся, Хусни-Мастюра полоскала белье. После полоскания она нюхала белье. Если запах мыла оставался в ткани, то вновь опускала прополощенное в мерзлую воду. Руки заледенели. Пронзительная боль сковывала пальцы, она растирала их и таким образом согревала. С ледяной горы медленно спускался к реке Карим.
- Эткей килде! (Отец приехал!) - сказал Карим. Вид у него был грустный.
Взволнованная и радостная Хусни-Мастюра бросила белье и побежала в сторону дома.
- Энкей! Подожди! Не беги! - крикнул необычным голосом сын. Казалось, он сейчас зарыдает.
- Что случилось, почему? - встревожилась Хусни-Мастюра. Мухаммед-Карим молчал, он не мог говорить, затем, пересилив себя, простонал:
- Эткей женился, он привез вторую жену…
Сказав это Карим бросился к матери в объятия и громко зарыдал во весь голос.
- Не может быть! - вскрикнула с болью в голосе Хусни-Мастюра. Карим зарыдал еще сильнее. Она обняла сына. Где-то в груди образовался тяжелый, болезненный ком, словно сердце сжалось и скрючилось, как ее заледеневшие кулачки.
Дул холодный весенний ветер с верховьев реки.
- Оу, Худайем! (О мой Бог!) - Хусни-Мастюра, молясь про себя, закрыла глаза в надежде, что к ней придет облегчение. Но боль в сердце не проходила.
- Оу, Тэнгрэ! - взмолилась она и взглядом, полным надежды, взглянула вверх, в небесную синь. В синем небе бежали белые пушистые облака в сторону севера…
Она опустила полный горечи взгляд - в синей реке плыли белые полупрозрачные льдины. Ледоход на реке, о котором она мечтала в унылые, долгие зимние вечера, был на исходе и не радовал…
Куски льда кое-где еще отламывались от основной массы, бились друг о друга и, опускаясь в воду, медленно уплывали вниз по течению. Хусни-Мастюре хотелось броситься в холодную реку и, превратившись в белый мерзлый лед, уплыть далеко-далеко на север. Слезы не шли из глаз. За нее плакал сын, так долго ждавший отца…
Вторую жену Булата звали Хэдия-Бану. Ей было уже пятнадцать лет. В двадцать она родила сына, назвали его - Мухаммед-Вали.

Торговля в Семипалатной процветала. Азиаты - купцы из Кульджи, Бухары, Ташкента и Джунгарского ханства привозили с собой - рис (сарачинское пшено), бязь, парчу, ткань из бумаги пряденой и хлопчатой, шкуры волков, лисиц и соболя, серебро в ямбах, сухофрукты.

С российской же стороны купечество приезжают разных городов, а особливо из Казани, Тобольска, Тюмени, Тары, Курска и Оренбурга. И с российской товары отпускаются: сахар, выдры и бобры немецкие, и многие шелковые и ситцевые товары, кожи красные и черные, сукна, маржан (коралл), воск, оловянная посуда и медная, железные котлы, капканы, ножи и топоры, - сообщал Иван Андреев, много лет проживший на Иртыше.
Торговля в Семипалатной шла с самого основания крепости, но больший размах получила с тех пор, когда к меновой торговле были привлечены казахские роды.
"В крепости сей, хотя с начала заведения оной, с 1718 года, и были с азиатскими народами торги; для чего и содержались сначала смотрители, а напоследок с 1754 году таможенные комиссары, но торги бывали недостаточны, почему и пошлинных сумм собиралось мало, и отсылались оные в Сибирскую губернию в Тобольск. А с воспоследования о таможнях в 1754 году штатов, учреждены пограничные таможни, но торги и пошлины по 1764 год были по тому же весьма не достаточны. А с того времени по привлечению к сему торгу народа киргис-кайсацкого уже довольно начали приходить в свою силу",- писал Иван Андреев.
"В двух верстах от маяка лежит место, определенное для мены товаров на Иртыше с Азиатскими и Киргизскими (казахскими) купцами, пред оным должно переезжать чрез крутой и каменистый ручей, никакого наименования не имеющий. Меновое место состоит в нескольких деревянных домиках или лавках, разделенных на ряды, обнесенных рогатками и рвом. Сии лавки определены частию приходящих с караванами Бухарцев. В сем месте через Иртыш находится переезд, а на другой стороне построено несколько изб, для нужной остановки Киргизских (казахских) купцов", - засвидетельствовал П. Паллас в 1770 году.

На меновом дворе, находившемся в четырехстах саженях от Семипалатной, можно было узнать последние новости. Купцы, приезжавшие и с севера и с юга, передавали их друг другу. Так Булату сообщили: опасным стал торговый путь в Джунгарию (Зунгор жерi). Это его беспокоило, ведь большую часть пушнины он поставлял с тех краев. Многие купцы, вернувшиеся с юга, лишились своих коней и верблюдов. В южных краях Джунгарии, ближе к китайской границе, насильно отбирали коней. Наряду с этим многие именитые казахские султаны выгодно сбывали китайцам табуны лошадей.
Было жаркое лето. Однажды торговцы, находившиеся на меновом дворе, увидели странную картину - к Семипалатной с южной стороны города тянулся длинный караван людей на верблюдах и лошадях, с навьюченным скарбом. Двигался караван слишком спешно, словно за ним гнались преследователи. Торговля была приостановлена. Крепостные казаки, охранявшие меновый двор, были вызваны в воинскую крепость. Выяснилось, что это бежали от преследования цинских войск калмыки. Они спешили в Семипалатную просить убежища.
Когда Булат выехал из менового двора, то увидел, как по песчаной улице, поднимая столбы пыли, скакали отставшие калмыки.
- Булат-бай! - закричал мужчина в оборванной козьей шкуре и, спрыгнув с коня, побежал в сторону Булата. Он тут же упал на колени перед ним, протягивая руки.
Булат изумленно смотрел на пыльное, смуглое лицо калмыка, не понимая, кто бы это мог быть. Невдалеке на трех конях по двое, держась друг за друга, сидели голые по пояс дети, их одежды из шкур были плотно привязаны к поясам. Они остановились в пяти шагах от мужчины. Женщина в вылинявшем платье, с изодранным рукавом, следовавшая за детьми, также придержала коня и, глянув на Булата сквозь продолговатые щелочки глаз, тут же покорно опустила голову. На голове ее была выцветшая красная шапка с галуном, отороченная мехом черного ягненка.
Глубокие поперечные морщины на переносице и вокруг глаз незнакомца напоминали кого-то из прошлых встреч. Черные искрящиеся глаза смотрели с мольбой и страхом. Булат задумался, затем вымолвил удивленно:
- Кто ты?! Что нужно тебе?
- Булат-бай, это я, Айкун - шаман из племени телеут, - сказал калмык, задыхаясь.
- Айкун - шаман и прорицатель! - вспомнил Булат. Когда-то смоляные на вид волосы Айкуна теперь побелели и, спутавшись на макушке, придавали ему старческий вид. Лицо его осунулось, и на щеках и подбородке небольшими пучками седых волос торчала бородка. Лишь горящие раскосые глаза Айкуна по-прежнему сверкнули, когда Булат узнал телеута.
- Да, да! О небеса! Вы узнали меня! Ради Создателя помогите нам! Булат мырза, я надеялся увидеть вас! Я вас мигом признал! Вы не изменились, такой же молодой! Я знал, что вы здесь, в Семипалатной! Потому и стремился сюда. У меня дети… Нас преследуют ханзю. Мы бежали с торгоутами. Многие из нашего аула остались по дороге. В Джунгарии истребляют всех… - Айкун, из-за недостатка двух передних зубов, теперь шепелявил и при волнении больше прежнего изгибал шею. Он говорил быстро, испуганно, оглядываясь назад.
Булат задумался на миг. Затем сказал:
- Сколько вас человек?
- Вот мы все перед вами. Нас два по четыре! - сказал Айкун, боясь поднять глаза и увидеть в глазах Булата отказ.
- Хорошо, следуйте за мной, - Булат раздумывал, куда бы пристроить беженцев, затем, вспомнив про Байжигита, добавил: - Я устрою вас в аул жансары. Люди они гостеприимные. Будешь выполнять любую работу.
- Да, уважаемый Булат, дай вам Бог здоровья и процветания. О Владыка Тенгре Кайра Кан, пришел тот день! Не оставил ты нас в беде! Нашел нам спасителя! - Айкун плакал от счастья. Измученные дорогой дети радостно и легко вздохнули. Они спрыгнули с седел и, весело подталкивая друг друга, повели коней на поводу. Айкун грозно глянул на детей, те притихли и уже до самого дома Булата шли молча.
Торгоуты, бежавшие из Джунгарии, некоторое время содержались в крепости. После подписания ими аманатов (клятвы) на верность российскому престолу, их переправляли в другие крепости и форпосты.
В скором времени Булат пристроил Айкуна с семьей в аул Байжигита, где они выполняли самую черную работу. Позже, когда стало известно о прорицательских способностях Айкуна, именитые казахи стали приглашать его для гадания и лечения детей.
Почти каждый день стали появляться в Семипалатной беженцы из Джунгарии. Особенно запомнилось жителям Семипалатной, как в сопровождении вооруженных казахских батыров привезли в крепость Амурсану, джунгарского князя.
- За то, что его спрятали в степи и затем препроводили в Семипалатную, он подарил своему спасителю дорогой камзол с плеча. Я сам видел камзол, обшитый камчатским бобром, ткань из китайской золотой парчи. Его с гордостью надел на себя Умир, - так долгое время любил рассказывать Гэбдулла, показывая, как надувал щеки Умир.
Вскоре Амурсану переправили в Тобольск. Теперь прибывавших беженцев из Джунгарии поначалу отправляли в крепость, где брались с них аманаты, а затем препровождали в Тобольск.
Как-то встревоженный Гэбдулла принес домой следующую весть:
- Булат-бай, аул жансары в спешке съехал с ежегодного джайляу. Разъездные команды сообщили - здесь завтра-послезавтра появятся ханзю на плотах. Их три тысячи воинов. Они ищут тело калмыцкого князя Амурсаны. Думают, что он утонул! - сказал Гэбдулла.
Не успел Булат повести бровью, как, причитая, забежали в дом Хэдия-Бану и Турсун-Гайша. Они ходили к реке полоскать белье. Держа двумя руками медный таз, полный стираного белья, забыв прикрыть свое лицо, испуганная Хэдия-Бану громко сказала:
- Су буенда… су буенда…( у реки…)
- Ниэрсэ булды? (Что случилось?) - спросил Булат. По ужасу на лице жены он понял, что китайцы уже здесь.
- Уй, Алла! Шундый куп кiшi! Гэскэрлэр! Таяклары кулында! (Боже мой! Столько людей! Солдаты! С палками в руках!) - запричитала младшая жена.
- Плохи наши дела. Закройте наглухо ставни! Спустите в погреб товар! Закройте ворота на бревно! - дал команду слугам Булат.
- Плохо прополоскали белье, теперь оно будет пахнуть мылом! - сказала расстроенная Хэдия-Бану Турсун-Гайше. Хусни-Мастюра, будучи старшей в семье, обычно придиралась к работе младшей жены. Булат, услышав слова Хадии, строго сверкнул глазами. Женщины притихли.
Жапек и несколько парней казахов несли большой бороне (бревно) для закрытия ворот. Вскоре в доме все затихли, и только мужчины, поднявшись на чердак, следили за передвижением людей на острове.
Караул крепостных казаков, численностью в пятнадцать человек, вышедший навстречу китайцам, после недолгих разговоров вернулся в крепость. Это немного успокоило Булата. Булат с Гэбдуллой поехали в крепость узнать о положении дел. Как выяснилось, военных действий не ожидается. Китайцы просят им выдать тело Амурсаны.
В Семипалатной весть о китайцах пронеслась стрелой. Где-то к вечеру на левом берегу реки копошилось множество людей, укреплявших свои плоты. Почти каждый воин имел при себе длинный шест, которым шарил по дну в поисках тела калмыцкого князя. Невиданное множество людей обшаривали каждую пядь дна, каждый аршин земли. Казалось, не остался без внимания ни один куст, ни одно дерево на острове и в прибрежных лесах.
Воины Поднебесной стояли на острове у Семипалатной около трех недель. Дальше плыть им запретило русское командование. Получив команду возвращаться, китайцы развернули свои плоты и, преодолевая течение, не спеша уплыли обратно. Об их присутствии на острове еще долго напоминали вытоптанная трава, сломанные кусты, поваленные деревья и поляны с многочисленными затушенными кострами.

Гибель Джунгарского ханства по-своему сказалась на развитии Семипалатной. Селение росло на глазах. Развертывалась торговля с казахскими родами. Теперь на долгие годы восстановился мир в этих краях. Малоимущие казахи оседали в Семипалатной, навсегда прощаясь с кочевой жизнью. Спустя двадцать лет крепость стала именоваться городом. Наряду с Семипалатной росли другие крепости и постепенно превращались в города.
В эти же годы правители трех жузов Казахского ханства подписали соглашение о переходе в подданство Российской империи. Добровольное присоединение к России не было единым. Старейшины двенадцати абаков (родов) племени керей перешли в подданство Китайской империи. Они откочевали на обезлюдевшую территорию, к истокам Иртыша. Этот шаг их старейшины объясняли тем, что хотят вернуться на землю предков - Алтай. Абак-кереи еще держали в памяти то время, когда плодородные земли Черного Иртыша до нашествия джунгар, а это более двухсот лет назад, принадлежали им. Также старейшины и знать абак-кереев прельстились условиями, предложенными китайскими правителями. Казахские роды могли пользоваться пастбищами Алтая, не платя налогов. Казахи должны были поставлять только коней для нужд китайских дружин.
Кочевья свои перенесли на юго-восток племена уак. Байжигит с аулом жансары переехали к озеру Нор-Зайсан.

Семипалатная разрасталась. Торговля с казахскими родами усилила приток людей в город. Дома росли вдоль реки, образуя улицы. Теперь по песчаным улицам можно было увидеть вереницы повозок. На весь город приходилось семь татарских мечетей и одна православная церковь. Город делился на четыре слободки - административная; русская; самая многочисленная и одна из первых - татарская; и растущая на глазах - казахская.
Старший сын и дочери Булата давно обзавелись семьями, только младший сын - Мухаммед-Вали - не был пристроен.
- И-ий, Хадия, балан утыздан узгачь уйляндирирга кирэк! (Эх, Хадия, твоему сыну уже за тридцать! Надо его женить!) - сказала Хусни-Мастюра. - Мухаммед-Каримнiн дусларыннан сура эле. Ничек матур казак кизляри юрэ.. (Спроси друзей Мухаммед-Карима. Красивых девушек-казашек много!)
- Да, женить бы мне младшего, тогда я был бы спокоен, - говорил Булат, ему было за восемьдесят. - Мой покойный отец, Исмагил, тоже волновался, пока не женил Бек-Булата, а вот теперь и мой пришел черед. Все повторяется - биегэ туган кон кулынгада туа (день, рожденный для кобылы, родится и для жеребенка!). Жизнь течет как река. У истоков бурлит и пенится, затем, сливаясь с другими реками, образует опасные водовороты, какое-то время протекает спокойно, даже не видно течения, а порой стоит на месте, образуя озеро, потом снова спешит к неизведанному, но вспять реку не повернуть…

Шара-Сумэ, (г. Алтай) Китай, 1938 г.

Немногословный и молчаливый Гумар казался порой угрюмым и злым. У него была интересная внешность - прямой тонкий нос, большие карие глаза, красивые губы, несмотря на возраст, без единой сединки темные волосы, высокий рост. Женщины заглядывались на него. Но он производил впечатление человека, добровольно отказавшегося от сиюминутных радостей. Казалось, его гложет тайная печаль. Только маленькая Фаукей всегда вызывала его расположение. Увидев дочь, он моментально менялся, глаза округлялись и становились добрыми и беззащитными, губы раскрывались в улыбке, показывая ряд здоровых зубов.
- Кил, алтыным (Иди, моя золотая!)! - улыбаясь, протягивал Гумар к ней руки.
Зайнаб часто думала, что его угрюмый вид был, скорее всего, защитной маской, которая скрывала его подлинную благородную душу и тонкий ум.
- Гумар похож на старинные татарские дома - фасадом внутрь, - так шутил приятель Гумара, покойный Александр Павлов, бывший белогвардейский офицер, кадровик. Затем он добавлял: - Идешь по татарской слободке, смотришь на дом - с виду простой, неприметный. Дом как дом. А зайдешь внутрь, во двор, а там тебе и колонна!.. и мансарда!.. и великолепная парадная!
В Алтае все мужчины и подростки ловили рыбу в Кране, на жучка или мух. Стоило только забросить удочку и попытаться повторить заброс, глядь, а на удочке уже болтается какая-нибудь рыбка! Но Гумар только свысока поглядывал на рыбаков и рыбачить уезжал на коне, к нижнему течению реки, спокойному, на километров пятнадцать-двадцать к западу, от Шара-Сумэ. Там он сидел недвижно часами, уставясь в бездонную глубь синей реки. Вечером же он привозил домой с десяток больших рыб, язей (ак кайран). Эта необычная на вкус рыба водилась только в глубокой и спокойной воде. Часть рыбы Зайнаб солила и коптила, а из остальной пекла бэлеш (пирог) с рисом и луком, иногда вместо риса добавляла картошку.
Всю домашнюю работу Гумар вел сам. Умело и быстро складывал дрова, сортируя их по размерам, топил печь. Уложенные специальной кладкой дрова стояли в геометрическом порядке. Гости восхищались, необыкновенной чистотой и порядком во дворе и в доме.
- Эттэ, какие красивые у тебя пельмени! - часто говорила дочь Сания, когда вся семья садилась за стол лепить пельмени. Она старалась, но по мастерству лепки пельменей с отцом могла состязаться только мама.
Однажды Зайнаб приняла на работу молодого парня, казаха - колоть дрова. Гумар терпеливо объяснил ему и показал, как держать топоры - ай-балта и шоин-балта. Прошло некоторое время. Как-то со двора раздался вопль молодого парня. Зайнаб выбежала из дома. За парнем с палкой в руке бегал Гумар.
- Ай, ага! - кричал парень, убегая.
- Ах ты, бестолковый! Убирайся! - орал во весь голос, запыхавшийся Гумар. Впервые Зайнаб увидела Гумара вышедшим из душевного равновесия. Обычно спокойный и уравновешенный, Гумар не повышал голоса даже на детей. Правда, была у него одна характерная черта - часто предложения он начинал с ругательных слов - У-у акесiн!..
Как выяснилось позже, парень-слуга, не понял серьезности дела. Он, как пришлось, наколол поленья и сложил их в беспорядке. Причем весь двор был в щепках. Сам Гумар колол дрова настолько искусно и быстро, что после него не оставалось ни единой щепки.
Многие из близких запомнили день, когда Гумар пришел домой веселый и радостный. Он получил в консульстве СССР, советский паспорт под номером один. Красный паспорт с серпом и молотом на обложке обещал возможность возвращения на родину.
Соседи, друзья и родственники с необычайной радостью разглядывали советский паспорт. Давали ему корiмдiк (обычай давать деньги за смотрины).
- Булатов Гумар Мухаммед-Галиевич, 1877 года рождения, место рождения - Семипалатинск… - читал медленно по-русски Менкош.
Зайнаб, дети, а также соседи, словом все, кто видел его в тот день и после - просто не узнавали Гумара. Он повеселел, лицо засияло и посветлело, темные смородиновые глаза сверкали необычным огнем. Впервые за многие годы, взяв в руки татарскую гармонь-двухрядку, Гумар запел вместо грустных протяжных песен веселые частушки. А эту, по молодости, сочинил он сам:

"Айсулуым Маруся' -
Су буинда тал уся.
Тетяляри кится китсин,
Синлиляри тагы уся".

Луноликая Маруся!
Ивы у воды растут.
Тети замуж пусть уходят -
Сестреночки подрастут.

Зайнаб подумала, что в первые годы женитьбы, муж был таким, как сегодня, - веселым и заводным. Ей понравились его остроумные шутки, его глубокий и низкий голос, его песни. Революция, гражданская война, трагическая смерть любимого брата - Аубакира, продажа дома, безысходная бедность - сильно повлияли на душевное состояние Гумара. Видимо, он был предрасположен к душевной депрессии. Теперь же получение паспорта давало ему возможность с семьей вернуться в Усть-Каменогорск и Семипалатинск, где сохранились их дома с мебелью и домашним убранством. Зайнаб думалось, что Гумар снял с себя тяжелый груз воспоминаний. Светлой реальностью замаячила впереди надежда на возвращение.
Вся семья собралась за столом - Гумар с двухрядкой, Сания-Яйя взяла в руки гитару, восьмилетний Менли-Бай мандолину. "Каз канаты" (Гусиное крыло) - старинная татарская песня. Исполнялась всей семьей. Она и грустная, она же и веселая, как сама жизнь:

Каз канаты кат кат була,
Ир канаты ат була.
Чит жирлэрдэ бик куп иорсэн,
Уз туганын ят була.

Каз канаты каури-каури,
Сэлэм язырга ярый.
Уйнамагачта, кулмэгэч
Бу донья нигэ ярый.

Каз канаты калам була,
Яза билгэн кешегэ.
Зифа буйын эрэм булмас
Кадерен билгэн кешегэ.

Крепкое крыло у гуся,
Конь - крыло мужчины, знай:
Долго будешь на чужбине -
Станет чуждым отчий край.

Острое перо у гуся,
Пиши письма, не ленись.
Без игры да без веселья
Пропади такая жизнь.

И перо послужит ручкой
Всем умеющим писать.
В стройном теле грех не ищет,
Кто умеет уважать.
Веселый припев в стиле частушки:

Каз канаты катканда,
Сызлып таннар атканда,
Ир жигитляр гулять итэ,
Узлэре мал тапканда.
Шуп шуп шумаган,
Кызлар битен юмаган,
Кызлар битен юар идэ,
Кумганда су булмаган.
Кумганда су булар идэ,
Энкей суга бармаган.
Энкей суга барар идэ,
Куянтэсе булмаган.
Куянтэсе булар идэ,
Эткей салып бирмэгэн,
Эткей салып бирэр идэ,
Базарда сауда булмаган.
Базарда сауда булар идэ,
Акчалары булмаган.
Шуп шуп шумаган,
Кызлар битэн юмаган …
Станет жестче перышко,
Блеснет в небе зорюшка.
Выйдут парни молодые
Искать свою долюшку.
Так, так, не ленись,
Девочки не мыли лиц.
Помыли бы личики -
Не было водички.
Кувшин не был бы пустой,
Пойди мама за водой.
Пошла б мама - ведра врозь,
Коромысла не нашлось.
Отыскали б наконец -
Не припас его отец.
Он припас бы, да товар
Не выносят на базар.
Товар был бы - так и что ж,
Денег сроду не найдешь.
Так, так, не ленись,
Девочки не мыли лиц.
Перевод Татьяны Васильченко

Еще долго будут петь за столом татарские, казахские и русские песни. Пели все. Больше всех звучали детские голоса Сании и Фаукей. Звонкие и мелодичные.
Радость отца - общая радость. Ни старшая дочь - Салима, ни Сания, ни Менкош, ни Фаузия не понимали в полной мере радости отца. Многое скрывалось от детей. Советский паспорт - вдруг раскрыл все затаенные мечты и растормошил горькие воспоминания. Гумар радовался, как ребенок.
На следующий день в полдень, идя к реке за водой, Зайнаб увидела Гумара. Он не заметил жены. Жестикулируя, он горячо говорил Фаукей:
- В этом доме остались золотые монеты, я на них куплю тебе красное парчовое платье, такое, как было у моей Жадыры-эбкей, а в волосы вплету золотые тилля (монеты). Куплю тебе красные сафьяновые туфли с золотыми узорами.
У Фаукей от радости загорелись большие черные-пречерные глаза, с алмазным блеском в уголках.
- Ха-ха-ха-ха, - от слов отца Фаукей захохотала так задорно и весело, словно зазвенела весенняя капель и побежали журча вешние ручейки. Она смеялась заразительно. Зайнаб невольно заулыбалась.
- Жадыра-эбкей, Жадыра-эбкей, ол кiм (это кто)? - спросила непосредственная Фаукей, сложив ладошки вверх и тряся ими. Так она требовала точного объяснения.
- Моя бабушка, - сказал, улыбаясь, Булат. Он умилялся повадками младшей дочери. - Я ее не видел, но мне часто о ней рассказывал мой отец - Мухаммед-Гали.
В это время у реки показался Менлибай-Менкош.
- Иди сюда, - позвал его отец.
Зайнаб же прошла к реке набрать воды. Когда она возвращалась, Менкош сидел рядом с отцом и Фаукей. Увидев Зайнаб, Гумар также позвал ее, что было не свойственно.
- Иди к нам, послушай, - улыбался Гумар. Удивленная Зайнаб медленно приблизилась к детям и мужу. То, что он рассказывал, она слышала однажды, много лет назад. Гумар продолжал:
- У моего деда Мухаммед-Вали Булатова было четыре жены. Моя бабушка, Жадыра Койбагар кызы, казашка, была первой женой. Отец ее был волостным найман-багалинской волости. Когда мой дед Мухаммед-Вали привез ее в Семипалатную, то многие купцы и их приказчики, а также их слуги и просто горожане выбежали на улицы, потому что стоял необычный шум - кричали и голосили радостно койбагарские джигиты, сопровождавшие свадебное шествие - так в старину оповещали приезд невесты, - начал Гумар. - Это было невиданное зрелище! Потому что впервые в самой Семипалатной брали в невесты девушку из знатного казахского рода. Из аула, как это тогда называли - "из степи" (даладан). Женщины с любопытством выглядывали из окон, открывая лица, забыв про стыд, так велико было их желание увидеть необычайно богатый наряд невесты.
- Жадыра-эбкей была в красном шелковом платье, обшитом золотым позументом, и в красном бархатном камзоле. На голове белый парчовый саукеле и прозрачная белая фата. Верх саукеле украшало перо красного гуся. Это такие длинные розовые перья. Таких гусей теперь не встретишь, вымерли. По центру саукеле был обшит соболем, на котором сверкал красный прозрачный самородок - рубин размером с большое соколиное яйцо! На белой парче саукеле были прошиты серебром узоры мюиз (узоры, изображающие рога архаров), а внизу спадали на лоб жемчужные и серебряные украшения. В две длинные черные косы ее были вплетены снизу царские золотые монеты (акпатша алтын тиллясi).
- Жадыра-эбкей сидела на белом аргамаке. Это дорогие лошади иноходцы. Сейчас одна такая лошадь имеется у Мамыт-бая, здесь, в Алтае, но у него седая (бозы), а представьте себе белого аргамака (акбозы ат), это большая редкость. На передних двух ногах аргамака, на верхней части копыт, надето по одному золотому браслету толщиной в два пальца, - тут Гумар сложил два пальца, показывая толщину браслетов. - Девять по девять джигитов на отборных конях охраняли богатый караван невесты. Девять по девять было приданого невесты. Девять тюков разных вещей, девять ковров, девять по девять тулупов из пушнины и шкур домашних животных - девять соболиных, девять лисьих, девять ондатровых, девять конских, девять козлиных, девять овчинных, девять чапанов из бархата, обшитых золотыми и серебряными нитями, девять одеял из верблюжьего пуха, девять подушек из лебяжьего пуха, - девять по девять было вещей.
- Девять деревянных сундуков, инкрустированных костью и серебром. В старину бывали умельцы по кости, которые из челюстей верблюдов, рогов архаров, ребер баранов вырезали украшения для лицевой части сундуков и кроватей. Сундуки ставились один на другой, образуя пирамиду, а когда были пустые, то входили один в другой, как русские матрешки. В сундуках были все ее дорогие одежды.
- Самые ценные были последних два сундука - серебряный и золотой. В серебряном были - тогыз джамбы тайтуяк (девять серебряных слитков-ямбов размером с копыто годовалой лошади), тогыз джамбы койтуяк (девять серебряных слитков-ямбов размером с копытце годовалого барана), девять браслетов, девять колец, девять пар серег - тоже девять по девять было серебряных украшений. А в золотом - девять по девять было золотых украшений - колец, браслетов, серег, тилля (монет)… Так в старину выдавали замуж богатых казахских невест… Девять по девять - это самое дорогое приданое.
- Мой прадед Темир-Булат дал своему куда (свату) Койбагару за Жадыру-эбкей богатый калым, который был равен стоимости самого дорогого калыма - девяти по девять кобыл. Это казахский обычай…
- А согласно нашим традициям, Мухаммед-Вали бабай (дед), со дня помолвки посылал своей невесте подарки - наряды и украшения из золота, серебра, жемчугов и каменьев. А в день свадьбы по старинным татарским обычаям он послал в дом Койбагара кадку меда и кадку топленого коровьего масла, чтобы жизнь молодоженов была сладкой как мед, и сытной, как масло. Также мой бабай отправил невесте девять по девять отрезов разных тканей - девять китайского шелка, девять бязи, нанки, ситца, армяка, сукна, бухарского шелка; сверх того сахара; сорочинского пшена (гуруш); железных изделий; пушнины и многого-многого другого, в чем нуждались в казахском ауле.
Помню одно, отец рассказывал, как Жадыра-эбкей, его мать, сильно скучала по-своему Ак Мангдаю. Таково имя аргамака. Выйдя замуж, она должна была сидеть дома, закрывать лицо… привыкать к татарским обычаям… - глубоко вздохнул Гумар.
- А где эти богатства? - спросил взволнованно Менкош. На детей рассказ произвел впечатление. Гумар и Зайнаб жили бедно и рассказы про Жадыру-эбкей казались детям сказкой.
- Их нет давно. Последний раз я видел только сундуки. Они стояли в доме деда Мухаммед-Вали, в Семипалатинске - это такой город, я там родился. Один сундук меньше другого - девять сундуков. Это были ирбитские, татарские сундуки (ырбыт сандыгы), но инкрустированы они были казахскими умельцами - резчиками по кости и мастерами по серебру.
- Эттэ, а что за старинные сундуки у нас дома? - задал вопрос Менлибай.
- Два сундука - это приданое моей матери, Ямлихи. Серебряный она завещала мне, а золотой моему брату Аубакиру. Золотую облицовку снял сам Ауке, еще по молодости. После его смерти я взял сундучок себе на память о брате. Теперь храню там нужные мне инструменты и бритвы, - Гумар опять глубоко вздохнул.
Осторожная Зайнаб волновалась, слушая рассказ Гумара. Не стоило рассказывать детям о прошлом. И в то же время ей не хотелось прерывать мужа. Увлеченно и душевно говорил немногословный Гумар.
- Гаке, не торопитесь все рассказывать! - не сдержавшись, прошептала Зайнаб.
- Да, да, ты права! Менкош, Фаукей о том, что я рассказывал, лучше никому не говорить, хорошо? - сказал он детям.
- Хорошо, - сказали дети, не понимая, чего же на самом деле от них требуют родители.

Продолжение следует