Николай Веревочкин

Веревочкин Николай Николаевич родился в середине прошлого века в центре рая – районном центре Марьевке Северо-Казахстанской области. Село затопили перед его совершеннолетием. На каникулах в старших классах и сразу после школы работал геодезистом и каменщиком на стройках нового города. Дома эти сейчас превращаются в руины.
Дальше все, как у всех: учился, работал, служил в армии, снова работал. По профессии журналист. Работал в районной, областной, молодежной, республиканских газетах России и Казахстана. Глубокое и всестороннее изучение жизни, встречи с героями очерков и фельетонов с неотвратимой неизбежностью привели его к профессии художника-карикатуриста.
Печататься как беллетрист начал поздно. В 1992 году в “Ниве” была напечатана повесть “Грибной дождь в Новостаровке”, в 1993 году в “Просторе” – “Жертвенный осел”. С тех пор, в основном в этих журналах, опубликовано около двух десятков повестей. Вышли три книги: “Древоград”, “Страна без негодяев”, “Белая дыра”. Сказка “Нарисуй мне золотое сердце” и рассказ “Лешка” из первой книги вошли в хрестоматию “Русская словесность” для 5 класса казахстанских школ. Был лауреатом конкурсов Сороса по номинациям “современная пьеса” (“Ковчег-транзит, или Время строить лодку”) и “современный роман” (“Зуб мамонта”).

– Первым воду грею!
Это были последние слова Андрея.
Смысл их темен. Но я растолкую.
С этим отчаянным кличем пацаны с Береговой бросались в мутные и ужасно холодные после недавнего ледохода воды Ишима.
В березовых колках лежал снег, еще не цвели подснежники, а купальный сезон считался открытым.
На первый ритуальный прыжок сбегалась вся улица.
Первокупальщику полагалось пофорсить. Выкурить “бычок”. Щелкнуть какого-нибудь салагу по носу. Не со зла, а так – покровительственно.
Пыхтя и косолапя, герой разбегался, издавал душераздирающий крик и отталкивался от края глинистого скользкого обрыва. В воду летел он особым способом – “бомбочкой”, обхватив колени руками, сжавшись в тугой комок.
Что за чудо был этот прыжок, этот полет из весны в лето!
Раз, два, три, и – шлеп тощими ягодицами о ледяные волны.
Б-р-р-р…
С этой секунды, что бы ни показывал календарь, что бы ни сыпалось с неба, для мальчишек с Береговой наступало лето.
Такой прекрасный обычай был у новоильинской мелюзги.
Только не вовремя вспомнил о нем Андрей.
Он всегда был заводной. Ни с того ни с сего нальются синевой глаза. Все – выбился из расписания. Жди подвига. То ли частушки собрался сочинять, то ли подраться захотелось…
Андрей прыгнул со cтарого моста и напоролся на ржавую арматурину. Железо пробило сердце. Говорят, вниз по течению до самого переката Ишим полчаса был розовым.
Нелепая, глупая смерть. А, впрочем, можно ли сказать о смерти “умная”? Не о всякой жизни так скажешь.

***

Андрея хоронило все село.
Он был веселым человеком. А у веселых всегда много друзей.
Нет в Новоильинке существа, над которым он ни разу не подшутил, которого ни разу не разыграл. На фотографии, вмонтированной в металлическую пирамидку памятника, он улыбался. На всех фотографиях он улыбался. Даже на той, что вклеена в паспорт. Как ни кощунственно это звучит, но с появлением его могилы на кладбище стало веселее.
Андрей был неистощимым анекдотчиком. Не жалким пересказчиком, а сочинителем. Он обладал редким талантом подмечать маленьких смешных мушек и раздувать их до лопающихся от смеха слонов. В каждой деревне есть свой дед Щукарь, свой Коля Брюньон, свой шут гороховый.
– Приезжаю в “Овцеводческий”, а там прямо на площади у конторы всех мужиков бараньими ножницами стригут. Причем не только то, что на голове растет. Все. Стригут, а они то плачут, то смеются. Спрашиваю: “Отчего слезы льем, мужики?” Отвечают: “Совхоз по шерсти план не выполнил, вот товарищ Тюлькин и велел всех наголо. Больно, понимаешь”. “Ну что ж, – говорю, – дело нужное, хорошее дело. А смеетесь почему?” “Да вот, – отвечают, – товарищ Тюлькин от нас на Заречную птицефабрику поехал, а там, слышь, план по яйцу не выполнили”.
Странные это были похороны. Умер один человек. Но без него и Новоильинка, и каждый ее житель в отдельности были уже другими. Серьезнее, скучнее… “А помнишь, в бане под Первое мая Андрей про Лукича…” “Мы с ним под Теренсаем рыбачили, карась тогда дуром пер…”
Историю о том, как охотился Алексей Акст на диких гусей, знали все. И каждый поправлял рассказчика, обращаясь за поддержкой к самому Аксту.
Дело якобы было так. Вез Алексей в Синеозерское райпо водку, алюминиевые тазы, полотенца и серый хлеб. Только проехал Кривое, что у второго переката, глядь – летит казара. Туча!
А ружья нет. Что делать?
Наливает Алексей в тазы водку, крошит в нее хлеб, оставляет все это на дороге, а машину отгоняет в тугаи, прячет.
Гуси над тазами покружились-покружились, снижаются. Стоят в сторонке толпой, переговариваются, а подойти боятся. Самый главный гусь подзывает к себе самого тощего: разведать и доложить.
Этот доходяга, воровато оглядываясь, подкрадывается к тазам, клюет размокший в водке мякиш да как заорет, на своем птичьем языке, понятно: “Налетай – подешевело!”
Нализались гуси до потери бдительности: кто крыльями землю подметает, кто в тазу купается, многие дерутся, а большинство уже спит.
Тут-то Акст к ним и подползает по-пластунски, тащит за собой тюк полотенец, как ящик со снарядами, и начинает вязать окосевших птиц…
Алексей грустно поправляет рассказчика, отклонившегося от первоисточника:
– Не полотенца – косынки…
Акст – крупный специалист по национальному вопросу. “В мире, – говорит он, – всего две нации: хороший человек и хреновый человек…”
Андрей не просто выдумывал побасенки и небылицы, он ставил их на потеху односельчан. Не на клубной сцене, а посреди улицы.
Как-то возвращался он после ночной рыбалки. В садке трепыхались три язя.
Накануне разразился небывало обильный ливень и посредине Береговой улицы скопилась большая лужа. Час был ранний. Только-только первые петухи просыпались.
Нацепил Андрей язей на крючки и пустил в лужу.
Немного погодя невыспавшиеся, сердитые женщины коров в стадо погнали, поругивая своих поилиц.
Андрей на них ноль внимания, выбирает из лужи закидушку. А это надо посмотреть! Спина у язя черная, бока серебристые, лесса – как струна, по воде крутые буруны…
Женщины рты и разинули.
Только что снятый с крючка язь на траве-мураве кувыркается, солнечные зайчики чешуей пускает, а в это время еще на двух закидушках колокольчики заливаются.
…Короче, бабы коров – в стадо, а сами за бредни и давай, подоткнув подолы, бороздить лужу вдоль и поперек.
С утра уже похмеленный дед Петров башкой трясет: что такое, с чего бы это – то черти ему мерещатся, то бабы в луже.
– Микеланджело Буонарроти! – выругался дед. – Сумасшедшая деревня! Один нормальный человек, да и тот в стельку пьяный. Вы бы, дуры голоногие, лучше на Береговую шли. Там Ваня Пепс уже час как с зимней удочкой над колодцем стоит…
Странные это были похороны.
Не было на них человека, который бы не прослезился. Но большинство прослезились от сдавленного смеха. То тут то там в похоронной процессии кто-нибудь вспоминал очередной розыгрыш Андрея, и идущие рядом зажимали ладонями рты, тряслись в беззвучных конвульсиях смеха, так похожих на рыдания.
– Да, любил Андрей посмеяться, – вздохнул Леша Акст.
– А вот чтобы над ним смеялись – не терпел, – заметил неожиданно трезвый дед Петров. – Очень обижался, когда над ним смеялись.
– Смех смеху рознь, – задумчиво сказал одноклассник Андрея участковый Сергей Мурзасов, среди одногодок больше известный под прозвищем Адмирал.

***

Меня осенило внезапно. В одну секунду. Будто кто на ухо шепнул: нет, не несчастный это случай, Андрея убили. Ни одного факта, чтобы доказать это, у меня не было, а уверен я был на сто процентов.
Поздно вечером шел я, задумавшись, по Малооктябрьскому переулку. После работы зашел к маме Андрея – крышу дошкурить, перед тем как перекрасить. Начинали-то с ним вместе, а вот докрашивать придется одному. Лежишь на скате крыши, веревкой за трубу привязанный, на душе кошки скребут, шоркаешь наждачной бумагой по ржавому железу. Сверху вся Новоильинка видна – до каждого кустика акации знакомая, до боли любимая и надоевшая, поскучневшая после нелепой смерти друга. Внизу в колодце двора неприкаянно ходит маленькая старушка: что-то нужно сделать, а что – забыла. Все не может понять: как так – из Афганистана живой вернулся, а на родной реке смерть нашел…
Ну вот, короче, возвращаюсь я домой темным переулком, вдруг обо что-то спотыкаюсь и растягиваюсь на пыльной дороге. И слышу – за плетнем вроде бы кто-то захихикал. Протягиваю руку и натыкаюсь на туго натянутую проволоку. В ту же секунду она ослабла и исчезла в темноте, скручиваясь и повизгивая.
Одна из невинных детских забав.
Изобрел ее, кстати, Андрей.
Хитрость еще в том, что пострадавший непременно почему-то бежит за скручивающейся проволокой, полагая, что именно там нужно искать обидчиков. А они отпустили конец и сидят за противоположным плетнем, зажимая ладошками рты и толкая друг друга локтями в бок: видели, мол, идиота.
Не на того напали, салажата, сиживал и я в свое время за этим плетнем. Кинул я в сторону скрутившейся проволоки камень, давая понять, что попался на удочку, а сам в два прыжка в обратную сторону. Перемахнул через плетень и сцапал самого нерасторопного пацана за ворот. А он, стручок гороховый, извернулся да цап зубами за руку. Я ему, естественно, подзатыльник, а он: “Пусти, залаза, суток не понимаешь, сто ли?”
Ишь ты, шутник нашелся, Марк Твен новоильинский!
Вот в эту-то секунду и пришла мне в голову мысль, что арматуру у старого моста кто-то поставил специально для Андрея.
Пусто на душе стало.
– Что делать будем – к мамке пойдем или фофаном ограничимся? – спрашиваю шутника.
Призадумался пацан. Фофан, для тех, кто не знает, – это своеобразный щелчок. Прикладывается ко лбу ладонь, оттягивается средний палец, и…
– Посли к мамке. Мамка по заднице отхлопает, а ты такой фофан влепишь, сто башка тлеснет.
– Соображаешь… Ладно, крути педали, пока не дали.

***

Любимой нашей ночной забавой в детстве была “тук-тук”.
“Кому сегодня “тук-тук” будем делать?” – “Давайте Солоповым”. – “Нет, лучше Шариповым, дед опять из ружья стрельнет”. – “Зайцевым давайте, Зайцевым – у них вчера свадьба была!”
Вот такими мы были поганцами…
В оконную раму втыкалась булавка, за которую привязывалась черная нитка. На расстоянии сантиметров в пятнадцать от булавки к нитке крепилась картофелина. Спрячемся за кучей березовых дров на противоположной стороне улицы, натянешь нитку, отпустишь, натянешь, отпустишь. Картофелина – тук-тук, тук-тук… Хозяин в окно выглядывает: кто там? Никого… Только отойдет – снова тук-тук. Ночь. Тишина. Деревня спит. Тук-тук… тук-тук… Жутко.
Старушки, встречаясь у колодцев, рассказывают о невидимках, бродящих ночами по Новоильинке. Отчего-то непременно шепотом. Намекают на покойников, которым скучно лежать на кладбище без близких людей.
Эти старушечьи сплетни любил пересказывать Андрей. Мы по земле катались, животы надрывали, а Трифон по кличке Трифиль Рубль Двадцать едва не умер от смеха. Весь посинел, рот разевает, а ни вдохнуть, ни выдохнуть не может.
Мы потом долго гадали – может или нет человек умереть от хохота. Рубль Двадцать уверенно сказал: “Запросто!”
С “тук-тук” связано одно неприятное воспоминание.
На краю Новоильинки в сказочно ветхой избушке-развалюшке жил старый бобыль дед Ромаша. Косматая нечесаная бородища, дикие подозрительные глаза, весь скрюченный, как бадик. И зимой и летом дед ходил в пимах, стеганых штанах, ватнике и шапке с завязанными ушами. Здоровье берег. Пожилые женщины его недолюбливали и при встрече непременно спрашивали с ехидцей: “Отчего конфеткой не угостишь? Конфеткой бы угостил, шары твои бесстыжие!” Раньше, говорят, женщины частенько поколачивали Ромашу коромыслами. Видать, было за что. О грехах деда мы, пацаны, могли только догадываться, доподлинно же известно нам было только одно: во время войны всех новоильинских мужиков призвали на фронт, остался в селе один Ромаша.
По слухам, был дед не так стар, как хотел выглядеть, и не так болен, как казалось. Этому нелюдимому, страшноватому старику мы с особым удовольствием делали “тук-тук”. Дело в том, что дед Ромаша… разговаривал с нашей картофелиной в приоткрытую форточку.
– Тук-тук…
– Это ты, Акулина?
– Тук-тук…
– Все серчаешь на меня?
– Тук-тук…
– Ты простила бы меня, Акулина, а?.. Что молчишь? Не хочешь прощать?
– Тук-тук…
– Плохо там?
– Тук-тук…
– Зачем приходишь? Почему спать не даешь? Что тебе от меня надо? Уходи…
– Тук-тук…
Очень веселили нас эти ночные разговоры. “Что-то давненько Акулина в гости к деду Ромаше не приходила”, – говорил кто-нибудь из нас, и мы, предвкушая очередной спектакль, шамкали, подражая одинокому старику: “Это ты, Акулина?..” “Уходи, Акулина...” “Ты за мной пришла, Акулина?..”
Мы были детьми и не знали чувства меры. Не чувствовали границы, за которой кончается веселая шутка и начинается нечто совсем другое.
Однажды бобыль сказал: “Я иду, Акулина”, – и захлопнул форточку.
Напрасно стучала картофелина в окно – дед не проронил ни слова.
Он умер.

***

Когда я поделился своими соображениями с Мурзасовым, он долго морщил лоб, дергал себя за нос, тер подбородок, жевал губами – основательно думал, энергично – и в конце концов сказал:
– Ерунда. Фантазии. Со старого моста все новоильинские пацаны прыгают с тех пор, как его соорудили. Может быть, сто лет. Так? Так. Ты прыгал, я прыгал. Андрей допрыгался. Детство, понимаешь, вспомнил… Подумай: часто ли в последнее время Андрей ходил купаться на Ишим? Не часто. Редко. Очень редко. Кто мог знать, когда он пойдет купаться, чтобы подставить арматурину? Просто ему очень, очень и очень не повезло.
– Но ведь кто-то этот лом воткнул в дно?
– Мальчишки. Швырнул какой-нибудь Чингачгук эту железку, как копье, в воду и думать о ней забыл.
– Вот что я скажу тебе, Адмирал. Есть человек, который вольно или невольно убил твоего друга. Тебе не хочется просто посмотреть ему в глаза и сказать: “Федя, ты поступил нехорошо”?
Сергей нахмурился, пнул камешек и сказал:
– Пойдем к Чугункову.

***

Чугунков в Новоильинке – большая знаменитость. При наших сорокаградусных морозах круглый год ходит без головного убора. Купается в проруби. Купаться ходит в фуфайке на голое тело, с топором под мышкой. Подрубит прорубь, самые крупные куски льда отгребет рукой и – бултых! Говорит – не передать словами. Отличный пловец и ныряльщик. Легкие у него – как два пылесоса. Под водой почти пять минут держится. Другой бы сказал – не поверил, но я сам по секундомеру замерял. Сколько утопленников он разыскал на дне и поднял – не счесть.
Он и Андрея снимал с арматуры.
Был субботний день. Чугунков, обливаясь потом, пропалывал огород и несказанно обрадовался случаю посидеть в тени.
– Слушай, никогда не думал, что бабы так много работают, пока свою в роддом не отправил, – поделился он с нами своим открытием.
Только в нашей Новоильинке и могут еще появляться такие особи, как Чугунок. Не мужик – кентавр какой-то. Мне и самому грех на здоровье жаловаться, но это что-то особенное. Зубы как у молодого негра – смотреть больно. Приседалки – как у жеребца. Лапы – ласт не надо. И красив подлец до неправдоподия – что фигура, что лицо. Короткая стрижка, бородка – все в золотых кучеряшках. Улыбнется, и все – ты уже его друг. Глаза такие ясные, открытые. Вечный ребенок.
– А знаете, мужики, какой сегодня день, – говорит с такой задушевной печалью, – ровно год, как Сатуняна не стало. Вот кому памятник на центральной площади против Дома Советов надо поставить. И чтобы руку вот так держал. Вот скажите, Серый, Рауф, кем бы мы стали, если бы не Сатунян? Алкашами бы стали, чего гадать. А еще говорят: образование, образование… Да хрена ли с того образования! Какое образование было у Сатуняна? Фотограф-самоучка. А сколько он пацанов людьми сделал?! Это кому сказать – не поверят: какая-то деревня от республики на Союз по байдаркам ездила. Только по одним лыжам – семь мастеров спорта. Во, деревня, да?
Погрустили об Андрее, о Сатуняне, вспомнили, как на плотах плавали по Ишиму до самого Иртыша. Хорошее было время…

***

– Значит, так, мужики, глубина в том месте метра два с половиной. Сначала я Андрея с арматуры снял. А потом за этим ломом несколько раз нырял. Он в дно крепко был вбит…
– Отчего же именно вбит? – спросил Сергей. – А может быть, его с моста швырнули.
Чугунков хмыкнул:
– Хотел бы я, мужики, посмотреть на того Геракла. Еле-еле расшатал я эту железяку.
– Кстати, а где она? – спросил я.
– Я ее на берег выбросил, – ответил Чугунков и задумался.
Сережка нахмурился, стал жутко серьезным и засвистел что-то очень веселое. Понятно, главной улики нет. Лопухнулся участковый.
– Весь ржавый такой. Ржавчина с него аж шелушилась…
– А ты ничего не заметил… странного? – спросил я Чугункова.
– Была одна заковыка. Я сгоряча на это сначала и внимания не обратил. Лом, понимаешь, вбит был тупым концом, а торчал наточенным. Честно сказать, мужики, до меня только сейчас доходить начинает…
Сергей взял прислоненный к стене сарая лом: такой?
Чугунков взвесил его на правой, потом на левой руке, поставил рядом с собой.
– По длине, пожалуй, такой. По весу тот легче был.
…Через полчаса мы с Сергеем стояли на мосту и по очереди метали лом в воду.
Чугунков в маске и ластах нырял за ним и сообщал результаты.
Следственный эксперимент был прекращен, после того как у Сергея что-то хрустнуло в плечевом суставе, а Чугунков стал синим, как незабудка.
Подвели итоги.
После сорока девяти бросков лом лишь дважды втыкался в дно.
И тем не менее Сергей заявил:
– Убедился – я был прав.
Убедился я в обратном. По словам Чугункова, в тех редких случаях, когда лом втыкался в дно, бросали его острым концом вниз, держался он в грунте слабо и вытаскивался без особых усилий. К тому же угол наклона был почти безопасным.
– Лом мог вдавиться в дно от удара тела Андрея, – не сдавался Сергей.
– Как же это проверить?
– Очень просто: прыгнуть на лом с моста, – мрачно пошутил Чугунков.
Мне стало не по себе. Перекоробило всего. Ясно так представилось, как рвет ржавое железо мои внутренности, ломает позвоночник…
– И все-таки лом бросили не мальчишки.
– А что это меняет, Рауф? Его мог бросить кто угодно. Мало ли кто и куда через наш мост проезжает. Скажем, шофер, из кузова. С такой высоты, – Сергей мысленно прикинул высоту грузовика, – лом почти наверняка вонзился бы в грунт. А потом я никак не могу себе представить, что кто-то специально вбил этот лом. Кто мог знать, что именно в это место, в этот час прыгнет Андрей?
– Никто, кроме Андрея, – сказал Чугунков.
– Ты полагаешь, это было самоубийство? – спросил я.
– Ну, знаешь, Рауф, я полагаю, что это можно было сделать и проще. А потом, чтобы Андрей… Нет, не вяжется. Воображение у тебя того… буйное.
– И все-таки что-то здесь не так. Слишком много случайностей. Почему лом был воткнут тупым концом? Почему именно в этом месте? Почему он исчез? Нет, вы как знаете, а я не успокоюсь, пока не найду того, кто это сделал, – сказал я, обращаясь к Сергею.
– Обязательно надо найти, – согласился со мной Чугунков, – хотя бы для того, чтобы морду набить.
И добавил с сомнением:
– Что-то не встречал я шофера, который выбрасывал из кузова лом.

***

С Сергеем мы поссорились.
Сначала я обиделся: черт возьми, его друга на лом нанизали, а он – не может быть, несчастный случай… Слушай, зачем в милицию-то пошел работать? Разозлился я и давай его примерами из “Века криминалистики” отстегивать.
Серега терпел, терпел и говорит:
– Скажи мне, только честно, я когда-нибудь учил тебя кладку вести, раствор замешивать? У тебя отпуск? Отпуск. Вот и отдыхай.
– Все понял, – говорю, – старшина. Разрешите идти?
И ушел.

***

Двухметровый Сашка лежал на раскладушке посреди сарая, который он называл бунгало.
Лежал на раскладушке – не совсем точно сказано. На раскладушке он умещался только от затылка до колен.
Этот сарай мы с ним построили для коровы. Но корову пока родители не купили, и Сашка сделал его своей летней резиденцией.
Сашка читал Салтыкова-Шедрина. Справа на полу у раскладушки лежала стопка непрочитанных томов, слева – прочитанных.
Он читал только классиков и только полными собраниями.
К современной литературе относился с недоверием. Особым его нерасположением пользовались “деревенщики”. Не раз и не два летели прочь, трепеща страницами, книги знаменитых писателей, и подолгу орал на меня, ни в чем неповинного каменщика, мой друг: “Где он нашел столько идиотов сразу? Ты в селе родился, я в селе родился, кто из нас слышал, чтобы люди так ломали язык? Эту деревенскую прозу только горожане и могут читать, если, конечно, они ни разу деревни не видели”.
Сашка читал Салтыкова-Щедрина и время от времени записывал понравившиеся мысли на свежеоструганных досках. Цитаты густо покрывали стены, потолок, двери, оконные рамы.
В этом мире мудрых мыслей, в интеллектуальном облаке, Сашка читал и курил, курил и читал. Сигареты он тушил о коричневую, шершавую, как кирпич, пятку, окурки бросал в помятое ведро. Когда оно заполнится доверху, кончатся каникулы, и поедет Сашка в свой политех.
После смерти Андрея Сашка читал запоем, практически круглые сутки.
– Здорово! – угрюмо ответил он на мое приветствие, не отрываясь от книги.
– И на сколько тебе хватает одного тома? – спросил я.
– На четыре пачки, – ответил он и сердито посмотрел на меня.
Когда я делился сомнениями по поводу странной смерти Андрея, Сашка сосредоточенно смотрел в книгу, делая вид, что поглощен чтением, однако лист не переворачивал.
– Значит, ты уверен, что кто-то рыл яму для мамонта? – спросил он, когда я кончил.
– Уж больно выверенно был поставлен лом. А днем раньше с этого же самого места целая орава пацанов ныряла – и ничего. Кто-то поставил лом ночью. Понимаешь?
– Ну и кто это мог, по-твоему, сделать?
Я задумался: были ли у Андрея враги?
Эти его постоянные розыгрыши, подковырки… Шагу не ступал, чтобы над чем-нибудь не посмеяться. Пройдет мимо девчонка, он обязательно скажет что-нибудь вроде: а что, мол, сейчас модно одну серьгу носить? Бедняжка в испуге цап себя за ухо, цап за другое.
А знаменитая черная шутка! Идет, предположим, Андрей по темному переулку, а впереди кто-то маячит. Он и говорит: “Какой кароший малшык”. Его спутник таким же задушевным тоном предлагает: “Давай этого малшыка зарэжем”. Андрей ласково-ласково: “Малшык, иды сюда”.
Бывало он полрайона накалывал. Это же он “выловил” в Ишиме севрюгу.
Да что там полрайона! Он самого товарища Тюлькина обманывал. Это между нами, конечно. Дело как было. Наша футбольная команда по “Золотому колосу” пробилась в финал. Поехали мы в Алма-Ату. Как мы там играли – это в другой раз, когда надо будет настроение кому-нибудь испортить. Мы-то парни деревенские, честные, как совковые лопаты. Ни одной подставки. Вот и играли с “кайратовским” дублем, замаскированным под селян. Ладно: дело прошлое и речь не о том.
Очень после первой игры переживал наш вратарь Марат Курмангужин. С таким счетом, говорит, и в баскетбол редко проигрывают, а особенно обидно, что из десяти голов два мне лучший друг Андрюха заколотил. Андрей на эти справедливые слова сказал приблизительно так: глубоко, мол, раскаиваюсь, Маратик, а в компенсацию за моральную травму я твою улицу березами засажу, заасфальтирую, а к дому твоему персональный подъезд проведу.
Приезжаем через неделю домой в Новоильинку – Береговая улица свежим асфальтом покрыта, все село на субботнике: возят из леса огромные березы и вкапывают их вдоль тротуаров. Не ямы – рвы противотанковые. Нас тут же мобилизовывают и в лес. Каждому задание: окопать березу траншеей в рост человека, да так, чтобы не повредить корни, оббить земляной куб прочным каркасом из досок. Подцепляют эти ящики краном, грузят на машины и везут березы за двадцать верст, как фикусы в кадках, в Новоильинку. В чем дело, мужики? С чего такой всеобщий энтузиазм на грани помешательства? О, говорят, тут такое дело, такое дело!.. Скоро о нашей Новоильинке вся планета узнает. Ты Асылхана Курмангужина помнишь? Ну, еще бы не помнить! Это же он из примуса бомбу сделал и чуть школу не взорвал… Так вот, Асыл летчиком стал, его в отряд космонавтов взяли, и со дня на день он с космодрома Байконур стартует в составе международного экипажа. Скоро героя на родине будем встречать. Пока секрет, конечно. Сам Николай Петрович Каманин товарищу Тюлькину звонил, предупредил на всякий случай: у вас, говорит, скоро телевизионщиков будет больше, чем собак бродячих, не оскандальтесь перед мировым сообществом.
…Конечно, прошло время, и товарищ Тюлькин знал, кто его надул, кто ему из Алма-Аты звонил. Сгустились над буйной головой Андрюхи тучи. Но в это время к нам в район прикатило большое-пребольшое начальство – тринадцать “Волг”, и все черные – смотреть, как мы хорошо живем. Продавцам из тюля и картона соорудили новогодние колпаки, в магазинах выбросили мясо, лимоны, индийский чай, мандарины, птичье молоко… Новоильинцы от непривычки ошалели. Дед Петров зашел в продмаг и растерялся: “Микеланджело, – говорит, – Буонарроти! Не думал я, что до коммунизма доживу”. Тут новоильинцы опомнились да как бросились на продовольствие – прилавки в щепки разнесли. Пришлось магазин срочно на переучет закрывать. Слава Богу, начальство этого штурма не видело. Но, честно сказать, показуха была видна невооруженным взглядом. Скажем, у ДК уже при начальстве ограду докрашивали. Ночи им, видите ли, не хватило. А директор ДК украдкой выдергивал полынь и прятал за спину. Но в целом-то Новоильинка уже месяц как готовилась к встрече земляка-героя! Хмуро посмотрело большое начальство через холодные хрусталики очков на березовые аллеи, тротуары и дороги, покрытые асфальтом, и сдержанно похвалило: “Молодцы”. Особенно заинтересовал начальство дом Курмангужиных: двор заасфальтирован, подъезд выложен брусчаткой, ограда из витого железа, ворота, ставни сведжепокрашены, крыша из оцинкованного железа, фронтон и карнизы украшены резьбой. Не дом – шкатулка. “Кто живет?” – проезжая мимо, спросило начальство, на что товарищ Тюлькин честно и откровенно ответил: “Пенсионер Курмангужин. Работал скотником. Мы стараемся проявлять заботу о простых людях”. И второй раз сказало большое начальство сурово: “Молодцы”. “Над вами, товарищ Тюлькин, звезда горит, – шепнуло начальство пониже, – я в первый раз слышу, чтобы ОН кого-нибудь похвалил. Тем более дважды”. Уехало большое начальство. У-у-уф!.. Заперся товарищ Тюлькин в кабинет, чтобы не видели подчиненные глупое выражение счастья на его лице, и долго размышлял в одиночестве о звезде, которая неожиданно зажглась над его головой.
Как-то встретил товарищ Тюлькин Андрюху и пожурил: “Такой веселый парень, а до сих пор не в партии. Пиши заявление в первичку”.
И приняли бы Андрюху в партию, и сделал бы он карьеру, если бы не его веселый нрав. Вот какое написал он заявление: “Прошу принять меня в партию, так как с детства мечтаю быть первым секретарем райкома”.
– А по-моему, так ты с детства всю жизнь мечтал крутить баранку на рейсовом автобусе “Новоильинка – Каратал – Синеозерка”, – сказал секретарь парткома АТП. – Шутник! Посмотрите на него! Пошутил бы ты так в наше время…

***

Впрочем, Андрей, Сашка, я, Серега Мурзасов по кличке Адмирал и Васька Суслик состояли в партии с девятого класса. В партии ломовиков. Теоретически ломизм как всепобеждающее учение был разработан нами во время утренних кроссов. Каждое утро мы бежали вокруг всей Новоильинки за Сатуняном, чуть сзади и сбоку от остальной оравы. Сначала по берегу Ишима, потом через рощу, мимо автобазы, заготзерна, райсоюзовских складов, вдоль Кривой старицы – приблизительно километров десять. Наши взгляды были обобщены и записаны Сашкой в двух общих тетрадях. Получился фундаментальный труд “Теория лома”. Центральное место в истории любого общества занимает лом – доказывали мы. Обезьяна стала человеком, когда взяла в руки палку. А что такое палка, как ни прообраз лома? С лома начинается любой процесс. Историю делают ломовики. Если просверлить в ломе дырочку, то получится что? Правильно, ружье. А вы знаете, какую роль в истории играет ружье? И т.д., и т.д… Учение о ломизме заканчивалось энергично и оптимистично: “Победа ломизма неизбежна, поскольку против лома нет приема!”
Мы могли бы стать массовой партией, но росту рядов препятствовал параграф первый Устава. Он гласил: “Членом партии может быть любой гражданин, независимо от пола, возраста, национальности, вероисповедания, вида и подвида, в знак верности ломизму проглотивший лом”. Естественно, на нас как отцов-основателей этот параграф не распространялся.

***

Долго мы молчали. Я мысленно перебирал новоильинцев и каждый раз думал: нет, этот не мог, не способен он на такую подлость. Сашка делал вид, что читает книгу, но думал, конечно, тоже о том же.
Раскладушка так страшно заскрипела, что мне стало жаль ее. Сашка поднялся, нашел на потолке свободное место и что-то записал шариковой ручкой. Я посмотрел на обои из мудрых мыслей и спросил:
– Полагаешь, корова будет доиться сливками?
– Ты знаешь, что сказал Андрей за секунду до смерти?
– Ну…
– Каждое слово может быть последним. Я не хочу, чтобы это была какая-нибудь глупость.
– С хорошей цитатой и помереть приятно, – согласился я.
– Молчит моя интуиция, – сказал Сашка, – не помню я, чтобы у Андрея были враги.
– Рубль Двадцать разве что…
Любил Андрей загадывать смешные загадки. “Голова есть – головы нет, голова есть – головы нет. Что такое?” А это, оказывается, Гришка Трифонов по прозвищу Рубль Двадцать по-над забором идет.
Хромой Гришка сердился и обижался. Ему от Андрея доставалось больше всех. Одних частушек штук десять…
Доктор Гришке говорит:
“У тебя радикулит.
На доске полезно спать”.
Надо Надьку замуж взять.
За эту частушку Гришка гитару об Андрея разбил.
Частушек Гришка не любил. Он писал серьезные стихи на политические темы и читал их с клубной сцены, засунув руки по локоть в карманы штанов и глядя в потолок:
– Закгойте пасть-м, аггесогы-м войны-м!
Госсия-м от госинки-м до звезды-м…
Немножко картавил, немножко мычал, но хлопали ему больше всех.

***

Кто такой Гришка Кукух? Достаточно рассказать, как он заработал одно из своих многочисленных прозвищ. Знаете, редко бывают говорящие фамилии, а вот прозвища – всегда говорящие. Имена даются авансом, а прозвища – по заслугам.
Уже не помню, в каком классе мы учились, но хорошо помню, что зубрили в тот год басню “Кукушка и петух”. По этому поводу и вызвали Петьку к доске. Накануне мы весь день проиграли в “дыр-дыр” (футбол на баскетбольной площадке), и, естественно, против моей фамилии в классном журнале уже стояла двойка. Но Петька уверенно вышел к доске, вразвалочку. Солидно откашлялся, заложил руки за спину и объявил, глядя в потолок:
– Сказка дедушки Квывова “Петушка и кукух”.
Не дав никому опомниться, он понес следующий вздор:
– Петушка ваз на девеве сидева,
Кукух тем ввемем зевнышки квевал.
Тем ввемем вдвуг петушечка запева,
Кукух на это так ей отвечав:
“Поешь ты свадко и пвотяжко,
Но свушать тяжко”.
Ну еще бы мы не веселились. Но Гришка, у которого под страхом двойки внезапно, как понос, открылся поэтический дар, не смутился. Слегка покраснел, правда, отчего веснушки как бы растворились в румянце, и продолжал в том же духе. Петушка, по его словам, сильно осерчала на кукуха и в гневе заявила: “Ты замовчи, а то повучишь!” Невесть откуда среди действующих лиц появилась мартышка, которая “так вдвуг удививась – очки упави и вазбивись”. За скандалом, оказывается, наблюдал и слон: “Угвюмый свон захохотав – без свов на земвю он упав”.
Басня кончалась печально. Вдруг откуда ни возьмись в басню проник волк. Гришка, глядя на муху, ползающую по потолку, грустно бросил в умирающий от смеха класс:
– Моваль сей басни такова –
Вовк выввав хвост у кукуха.

***

– Нет, – сказал Сашка, – не мог Кукух этого сделать.
И так мне неловко стало.
Последнее дело – подозревать друзей детства в подлости.
– А я разве что говорю? – поспешно согласился я. – Ну, гитарой по башке кого-нибудь стукнуть – это он может, а чтобы так, исподтишка – нет… И вообще – стихи сочиняет. Может быть, у меня извилины переплелись, замкнуло? Может быть, и не было убийцы, а?
– Был человек, который вбил лом в дно, – сказал Сашка, – и мы найдем его. Не хочешь ли ты сходить в гости к Суслику?
– Не хочу.
– Ну тогда пошли.

***

Дом Суслика – самый красивый на Береговой. Не дом, а праздничный торт. На железных воротах две таблички. На одной – “Дом образцового содержания”, на другой – “Во дворе злая собака!”
Но во дворе, покрытом асфальтом, стоял, почесывая живот и зевая, сам Суслик. Был он обнажен по пояс, в комнатных тапочках со стоптанными задниками, трикотажные штаны пузырились на коленях. А из этих штанов неудержимо выпирал опарой, холеный и нежный, как женская грудь, живот.
– Привет, Суслик! Ну и пузо же ты себе отрастил! – восхитился я.
– Здоров, Шкет! – в свою очередь вспомнил он мое школьное прозвище и, поглаживая утробу, похвастался: – Все для него, а как же? Сам с голоду подыхать буду, а ему последний кусок отдам.
Сдобный был Суслик, румяный, все у него слегка свисало: и щеки, и жирные груди, и подбородок. Должно быть, вредные условия производства сказались: он на пивзаводе работает и живет под лозунгом: “Пейте пиво пенное – морда будет здоровенная!”
Волкодав, лениво звеня цепью, лаял без выражения, словно отрабатывал, а когда Суслик сказал ему: “Хватит, родной! Поболтал – и в клетку”, – охотно замолчал, свалился как подкошенный и так страшно зевнул, что проходивший мимо петух разволновался и заорал так громко, что его захотелось убить. В сараюшках и клетях захрюкали, запищали, заквохтали.
Особняком стоял гараж. Отлит он был, видимо, из бетона особой прочности. Такой бетон идет на плотины в сейсмически опасной зоне. Был гараж похож на вражеский дот, и в него хотелось швырнуть гранату.
Крепко стоял на своих плоских стопах Суслик, крепко.
Пока мы служили в армии, учились, заглядывались на журавля в небе, Суслик, надрывая пуп на пивзаводе, обустраивал свою норку. Он точно знал, что ему надо в этой жизни…
Материальное благосостояние Суслика раскрывалось, как матрешка: хозяин пригласил нас в дом и провел по комнатам, как по музею.
Поднялись по винтовой лестнице на мансарду. Суслик плюхнулся в кресло-шар. Оно зашипело под ним, чавкнуло, словно проглотило, и сразу же вспыхнула, переливаясь, радуга цветомузыки, завибрировали стереоколонки.
Стены обшиты вагонкой. У окна-иллюминатора, выходящего на Ишим, висел морской бинокль. Я снял его со стены. Увеличение было просто невероятным. Я даже инстинктивно отшатнулся: показалось, что старый мост прыгнул на меня вместе с машиной, проезжающей по нему, с купающейся ребятней, с дедом Сухостоем, занявшим своими березовыми удочками полреки. Когда он взмахивал удилищем, казалось – вот-вот хлестнет по голове.
Отличный бинокль. Хорошо с таким биноклем в охотничий сезон в степь выезжать по вечерам, казару высматривать, чтобы выяснить, где окопчик рыть, куда профиля ставить.
Кресло зашуршало, чихнуло и выплюнуло Суслика.
– Солнечная сторона с видом на море, – пояснил он мне, нежно отнимая бинокль и оттесняя от окна, и, растопырив руки, как теленка в сарай, загоняет в дверь. – Будуар-с.
В жизни не видел такой большой кровати. Занимала она полкомнаты, а разместиться на ней спокойно могла футбольная команда. С тренером и запасными.
Хрустальная люстра… Я так думаю, для нашего Дома культуры она была бы великовата. Таким люстрам в самый раз висеть в Колонном, скажем, зале.
Естественно, стенка. Естественно, не наша. Само собой ковры, ковры, ковры. И штора на окне. Если не в музее, не знаю, где еще можно достать такую штору.
– А это для будущих короедов и спиногрызов, – продолжал экскурсию хозяин.
После рассчитанных на перспективу детских впихнул он нас в зал. Много там чего было, но Сашка при виде стеллажей с книгами ошалел и больше ничего не видел.
– Приобщаемся, студент, приобщаемся, – сказал Суслик, нежно отбирая из его рук книгу, и крикнул, протяжно и ласково: – Ритульчик, зайчик, папа кушать желают.
Ё-моё! Неужели это та самая сопливая Ритка из 5 “Б”?
И двор с машиной, и дом с обстановкой – все это было лишь скромной рамой для этого чуда. И именно этим приобретением больше всего загордился Суслик.
Ритка, улыбаясь, вкатила трехэтажную тележку, поблескивающую никелем и стеклом. И чего только не было на этой коляске! Красная зернистая икра светилась изнутри, будто в каждой икринке горела маленькая свечка. Пламенело жаркое из лисичек. Каждый грибок – со шляпку гвоздя. Конина нарезана тонкими ломтиками… Извините, мужики, тяжело вспоминать, прямо голова кружится. Мясо только что с плиты, потрескивает и дышит. Ну и, конечно, запотевший графин, пиво в китайском термосе, размером с ведро…
– Здравствуйте, – сказала Ритка грудным голосом, – давно вас не видела. Живем в деревне, а будто в городе.
Рядом с женой, несмотря на внушительное пузо, Суслик выглядел серым воробышком возле жар-птицы. Огромные глаза. Зрачки во весь хрусталик. И такие большие ресницы – моргнет, ветер поднимается. Тонкий нос с трепетными ноздрями, длинная шея. Ну, и все такое прочее. Стоять рядом с такой женщиной было опасно – незримый водоворот кружил вокруг нее. Затягивало.
Заставила она деликатесами стол и, скромно потупив глаза, удалилась. Ну, я вам скажу, походка у нее и все такое… Юбочка, как колокольчик. Идет, будто звоночек звенит – дилинь, дилинь. Да, о чем это я?
– Самогон из березового сока пробовали? – спрашивает Суслик и разливает по серебряным стопочкам. – Ну, пусть наши враги сдохнут!
Вздрогнули. Хорошо стало. Душевно. Захотелось говорить друг другу что-нибудь приятное. Чего это я Суслика не люблю? Хозяйственный мужик. И жена у него красивая…
– Нет, мужики, у нас жить можно. Райцентр. – Суслик поднял палец и произнес со значением: – Центр рая. Не деревня и не город. Как раз посередине. И удобства городские, и огород. Я так думаю: народ скоро поумнеет. Побежит из города в деревню. Побежит! Вот тогда и встанет дыбом проблема: как закрепить молодежь в городе? Нелегко прописаться будет в деревне, нелегко. Исключительно по большому блату.
Похрустел Суслик соленым груздем и продолжал, дирижируя себе вилкой:
– У нас что? Захотел порыбачить – река за огородом. Сиди на плетне – таскай окуней. Грибов захотел? Лес из окна видно. Хозяйством обзавестись хочешь? Обзаводись. Хоть пчел, хоть свинью, хоть корову, хоть песцов, хоть все сразу держи, да еще и индоуток в придачу. Нет, пацаны, жить у нас можно.
Хорошо излагает, гад! И в доказательство справедливости своих слов рукой над столом провел.
А кто возражает? Где еще жить, как не в нашей Новоильинке.
– А что же хозяйка? – спрашиваю. – Мы тут отдыхаем, а она на кухне. Неловко как-то.
– Э, – опять поднял палец Суслик, – деревенское воспитание.
И языком значительно щелкнул. Мол, вам, салагам, не понять.
А Сашка, прищурившись, разглядывал портрет. Он как раз напротив него сидел. На нем была изображена Ритка. Видно было, что писал его любитель, но получился он неплохо. В виде иконы. Очень удачно глазища ее получились. Темные. Магнитные…
– Кто автор? – спрашивает Сашка.
– Да так, один, – отвечает Суслик и стопку поднимает, – ну, вздрогнем по второй.
Но Сашка любопытный. Вздрогнуть-то он, конечно, вздрогнул, а к портрету все равно подошел.
– Так он еще и рисует, – удивляется.
– Кто? – спрашиваю.
– Да Чугунок.
В искусстве я мало чего понимаю. Меня все эти леонарды да винчи мало волнуют. Но не знаю, как вас, а меня больше удивляет какой-нибудь талант человека, которого знаешь как облупленного. Думаешь: елы-палы, и руки вроде бы такие, и росли вместе, а ты посмотри, что шельма вытворяет! Прямо гордость за земляка появляется. Молодец! Не знал я за Чугунком такого таланта.
Суслик нахмурился, полез пальцами в рот золотую фиксу раскачивать.
– Гниет, падла, под коронкой, – говорит и к Сашке: – Садись за стол, любитель искусств. Давай Андрюху помянем.
Погрустили.
Но не такой Андрей был человек, чтобы, вспоминая его, долго печалились. Стали слово за слово вспоминать его проделки и скоро хохотали так, что люстра звенела, а перепуганный кот выскочил из избы и мигом вскарабкался на телеграфный столб, оросив его снизу доверху.
Суслик вспомнил, как перевоспитывал Андрей сторожа Сухостоя. Дело было в школьной бригаде. Весело жили. С утра свеклу прополешь, и весь день твой – купаешься, со студентами в футбол играешь. Одно плохо – мертвый час. Ну какой дурак спит днем, да еще летом. А вот Сухостой любил поспать. Круглые сутки кемарил в обнимку со своим ружьишком. Он, как и покойный дед Ромаша, круглый год ходил в самокатных пимах. Здоровье берег. Подкрадется Андрей к Сухостою, снимет с ноги пим (а спал сторож крепко, особенно употребив для бодрости браги), привяжет шнурком к пуговице на брюках и положит пим возле носа часового. Как бы крепко ни спал Сухостой, а дух из его пима все-таки крепче. Схватит дед спросонья пим и швырнет в шалопаев, ласково называемых им гаденышами. Пуговица обрывается. Дед за пимом – штаны спадают. За что только ни привязывал Андрей пим – и за дужку ведра, полного воды, и за одну интимную, но уже бесполезную для деда часть тела. Спит Сухостой, хоть ты тресни. И тогда пошел он на крайнюю меру. Швырнул однажды сторож по обычаю свой пим в гаденышей, а ружье как грохнет…
С тех пор стал Сухостой страдать бессонницей. Но что самое удивительное – бросил пить. Как объяснял он сам, на “нервенной почве”.
Мы с Сашкой переглянулись. Вот уж кто мог затаить зло на Андрея. Вот уж над кем Андрей от души поизмывался…

***

– А скажи, Саня, красивая у нас деревня? – спросил я, когда мы возвращались от Суслика.
– Да, – ответил Сашка. Помолчал и добавил: – Особенно ночью. И чем темнее ночь, тем она красивее.
– А хорошо живет Суслик? – не унимался я.
– На то он и Суслик, чтобы хорошо жить, – сдержанно согласился Сашка. – Впрочем, что ты имеешь в виду под хорошей жизнью? Книги, которые не читают? Машину, на которой не ездят?
– И все-таки… Жена у него что надо!
– Это да. Хотя, смотря для чего надо.
– И ты ему ни капли не завидуешь?
– Он что Шекспир, Лев Толстой или народный академик Мальцев? Ты думай, что говоришь.
– Не любишь ты пузана, а вот за что – не пойму. Нормальный мужик. Не всем же Королевыми быть.
– Ты помнишь, в восьмом классе Андрея из школы исключали? – спросил Сашка, останавливаясь.
– Ну…
– А помнишь, за что?
Да, не самое приятное воспоминание из нашего детства и не самая удачная шутка Андрея. Исключили его за то, что он устроил туалет прямо на столе директора школы, Сан Саныча Громова. Мужик был строгий, но справедливый.
– Помню, – отвечаю, – а что?
– Не Андрей это сделал. Хотя подозрения в первую очередь пали на него. Как раз накануне он разбил окно в учительской, бросил в кого-то снежок, промахнулся, и – дзинь! И главное – на глазах всех учителей. Ну, Сан Саныч родителей вызвал. А отец у Андрея, сам помнишь, контуженный после войны, нервный. Короче, так воспитал Андрея, что он к бабке сбежал и там целую неделю на палатях скрывался от батиного гнева. Так что мотивы сделать гадость Сан Санычу у него были. Только не делал он этого.
– А кто же тогда?
– Не знаю, – ответил Сашка. Помолчал и заговорил о другом: – Помнишь, как Андрей прохода не давал Суслику? Не любил он его почему-то. Загонит на тополь, что у второго корпуса рос, или на телеграфный столб и спрашивает: “Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить осталось?” Суслик ему целую вечность накуковал.
– Ну и что?
– Ты не ел огурцы с медом? – вместо ответа спросил меня Сашка.
– Ты бы еще спросил, пил ли я пиво с сахаром.
– Поедем завтра к Лехе Аксту на пасеку?

***

Хорошо иметь машину, кто спорит, но то ли дело велосипед! Нет, я серьезно. Мне говорят: слышал, мол, Вовка Пашенцов машину после уборочной купил, завидно, небось? А чего завидовать? Пусть он мне завидует. Ему же сто метров по земле пройти – большая проблема. Одышка. Он из-за руля вылазит только за тем, чтобы с аппетитом чего-нибудь зажевать. Я так думаю, что для поездок в радиусе двадцати пяти километров машина и не нужна. На рыбалку, за ягодами, грибами – лучше велосипеда ничего и не придумать. На нем можно забраться в такую глушь, в такую чащобу, куда на машине и не добраться. Реку перебродить, через поле перейти, да и в хозяйстве – незаменимая вещь. Верите, нет, я, когда картошку в поле копаю, никогда машиной не пользуюсь. Выехал вечерком, накопал мешок – на багажник, и домой. Мама говорит: “Рауф, люди смеются”. Пусть смеются. Над чем только? Над здоровьем моим? И сено я за лето на всю зиму на велосипеде завожу. Натолкаю мешок по дороге с работы – и на багажник. Эксплуатирую велосипед я, конечно, жутко. За сезон проезжаю не менее пяти тысяч километров, а сколько груза перевожу – не считал. Одного велосипеда на два сезона хватает. Опять же на велосипеде ничего не помнешь, не сломаешь и, как бы ни хотел, никого не задавишь. Безвредная вещь. А удовольствия сколько? Столько удовольствия можно получить только от любимой женщины. Не знаю, как кто, а я как сяду в машину – чувствую себя черепахой под панцирем. Велосипед другое дело, никакого сравнения, что вы!
Короче, прикатили мы с Сашкой к Лешке на пасеку.
Вышел он к нам весь в белом, как ангел или физик-атомщик, откинул с лица марлевую паранджу и ослепил золотой улыбкой. Пасеку они держали на троих и летом по очереди проводили на ней отпуск.
Действительно, вкусная это вещь – огурцы с медом. Ни за что бы не подумал. Особенно после медовухи.
Сидим на ветерке под березой, беседуем.
– Выгодное, – спрашиваю, – дело – пчеловодство?
– Что ты! – поддакивает Акст. – Выгоднее, чем золото добывать. Золото, оно что – та же железка. Только блестит. А мед – он мед, что тут еще скажешь. И вот сказать – муха и муха. А какая от нее польза. Золотая муха! Но в материальном смысле выгоднее всего хреном торговать.
– Да ну? – удивляюсь.
Акст поудобнее развалился в кресле, сплетенном из ивняка, и эдак не спеша, задушевно, с удовольствием начал свой рассказ:
– В Синеозерке мужик живет по фамилии Зацепило. Ты, Сашок, должен его на базаре в Тещинске видеть, он там большую часть жизни провел. Так у него от этого хренового дела сберкнижка толще, чем “Война и мир” у Льва Толстого. Он весь огород одним хреном засаживает. На базаре что? Фрукты, овощи, мясо. А хрен – в большом дефиците. А между тем – хорошая приправа и мировой закусон. Башковитый мужик Зацепило, но хреновый. У него зимой снега не выпросишь. Так ему в крещенские морозы Андрей снег продал.
– Не продешевил? – спросил Сашка.
Эту историю мы еще не слышали, и, поощренный нашим вниманием, Леха с удовольствием долго молчавшего человека продолжил:
– Возил Андрей в то время бухгалтера Пьюшкевича по каким-то денежным делам в Тещинск. Это сейчас бухгалтеры вроде бы немного поусохли, а тогда они посолиднее были. Этот Пьюшкевич на Петра I походил, разве же только чуточку поважнее выглядел.
На обратном пути метель началась.
“Придется, – говорит Пьюшкевич, – в Синеозерке заночевать. У тебя знакомые есть?”
Тут и вспомнил Андрей про Зацепило. Остановил машину у первого заноса на дороге, нарезал лопатой снег кубиками и загрузил в кузов. Да еще и пологом накрыл.
“Давно ли ты проходил медицинскую комиссию? – спрашивает его Пьюшкевич. – В порядке ли твоя голова? Зачем тебе этот снег? Разве мало этого добра в Новоильинке?”
“Я этот снег в Синеозерке продавать буду”, – отвечает Андрей.
“Я двадцать лет работаю бухгалтером и скажу тебе: это не товар. Снег не имеет никакой потребительской стоимости. Я съем свои почти новые фетровые валенки вместе со старыми калошами, если ты выручишь хотя бы копейку”, – говорит Пьюшкевич.
“Лады”, – отвечает Андрей.
Подъехали они к дому Зацепило.
Дом сосновый, под железной крышей. Ставни на ночь болтами закручены. В крытом дворе волкодав ошейником давится.
Пьюшкевич побежал в ворота тарабанить, а Андрей вокруг машины с рукояткой ходит, болоны пинает и вообще охраняет.
Вышел Зацепило. На плечи шуба наброшена, двумя руками за поясницу держится.
“Пусти переночевать, хозяин”, – говорит Пьюшкевич.
“Нашли гостиницу, – ворчит Зацепило, – вы, случаем, не взрывчатку для нового котлована везете? Скажи водителю, чтобы он чуть дальше отъехал, к соседнему дому”.
“Снег мы везем”, – отвечает Пьюшкевич.
“Какой такой снег?”
“Белый”.
“Зачем?”
Пьюшкевич плечами пожимает.
Зацепило – мужик башковитый. Дудки, думает, вы меня на мякине не проведете, должно быть, дефицитный груз, раз так темнят.
“Взойди в хату”, – кричит он Андрею.
“Не могу, – отвечает тот, – я за этот груз головой отвечаю. Сам видишь – не Змей Горыныч. Голова у меня в одном экземпляре”.
Зацепило ворота отворил:
“Загоняй во двор. У меня понадежней сторож есть”.
А волкодав знай себе цепь рвет. Такой здоровый и лохматый, что одной его шкуры на две пары унт хватило бы. Посмотрел Андрей на пса и за груз успокоился. Загнал машину во двор, воду из радиатора слил. Проследил, надежно ли хозяин ворота запер, и в сени вместе с Пьюшкевичем направился. А Зацепило – шмыг под полог: снег… Пощупал: снег… Лизнул – все равно снег…